АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 20)

Но, как уже говорилось, жена Саввы Тимофеевича им не заинтересовалась. Другое дело – мать. Прослышав, что у сына новый камердинер, невесть почему истребовала она его к себе на погляд.

– Не дрейфь, – сказал Никанору хозяин, – сам повезу тебя показывать. Мамаша у меня – женщина старого закала, суровая, как тигр, так что постарайся ей понравиться, покуртуазнее с ней, вежливых слов не жалей.

Мария Федоровна, точно, оказалась женщина строгая, прежних еще, старообрядческих правил. Даже электричеством в своем доме пользоваться не желала, сидела у себя в комнате, а точнее сказать, в зале своем, при свечах. В лице ее видна была некоторая суровая надменность – не купчиха первой гильдии, а вылитая Виктория, королева британская и ирландская. Левый глаз ее широко выпучивался, а правый, напротив, прищуривался, как если бы она целилась в собеседника из ружья, и не только целилась, но уже и выстрелить собиралась. Такой прищуренный глаз Никанор уже встречал на Хитровке, это бывало с людьми, которых хватил кондратий[8]. Вот только на Хитровке такие люди долго не заживались и в скором времени отправлялись на тот свет, а Мария Федоровна, по причине ли больших денег, или по причине необыкновенной твердости характера, оставалась жива и энергична. Впрочем, может быть и такое, что никакой кондратий с ней не случался, а было это просто такое выражение лица, чего, конечно, не дай Бог никому.

Про матушку морозовскую было известно всей Москве, что женщина она железного нрава, который, с одной стороны, передался ей от родителей, староверов-поповцев, с другой, выкован был нелегкой и даже драматической жизнью. Несколько детей ее, нажитых с отцом Саввы Тимофеевича, Тимофеем Саввичем, умерли в младенческих летах, а одна, Алевтина, наложила на себя руки, что и вообще было тяжело пережить любой матери, а тем более исповедующей старую, истинную веру.

Мария Федоровна была наследницей и распорядительницей всех морозовских миллионов, оставшихся ей от мужа, в том числе и Никольской мануфактуры, а старший сын ее, Савва, на мануфактуре этой был лишь директором и управителем. В ее дом в Трехсвятительском переулке постоянно являлись самые разные люди – от чиновников и деловых людей самого высокого полета до разного рода просителей и попрошаек.

С Саввой, которого она любила и втайне гордилась его умом и распорядительностью, какового не было в младшем сыне, болезненном и слабовольном Сергее, в последние годы находилась она в серьезных разногласиях. Все не могла простить ему, что женился он на разведенной женщине: до того как выйти замуж за Савву, Зинаида Григорьевна была замужем за его племянником, Сергеем Викуловичем Морозовым. Несмотря на суровый материн нрав, Савва Тимофеевич ее все-таки любил, хотя, бывало, и попрекал жестокосердием.

– Благотворительностью занимается, а никого не любит, – говорил мануфактур-советник с раздражением. – Все у нее от ума, а не от сердца. Отец-покойник души в ней не чаял, а умер – она даже из приличия не поплакала!

И вот такая женщина прочему-то вдруг заинтересовалась ничтожной фигурой камердинера.

– Да что тебе мой камердинер, – уговаривал ее сын, – не сват, не брат, не двоюродный дядюшка. Ты его, скорее всего, даже и не увидишь никогда…

– Глуп ты, Савва, хоть и умный человек, – сурово отвечала мать. – Врагов у тебя много, убийцу могут подослать.

Морозов только плечами пожимал – мысль о том, что подосланным убийцей может стать мальчишка-камердинер, казалась ему смехотворной. Гораздо проще было бы выстрелить в него из пистолета или где-нибудь в переулке зарезать. Да и кому будет выгодно его убийство, ведь все наследство останется ближайшим родственникам.

– Родственники самые супостаты и есть, – разумно отвечала Мария Федоровна, – ибо сказано в Писании: «Враги человеку – домашние его».

Савва Тимофеевич посмеивался, но Никанора на посмотрение матери все-таки привез: ему интересно было, что скажет о мальчишке мудрая старуха. Однако камердинер сорвал все представление в самом начале. Он вышел в самый центр зала, где вокруг неровно мерцали, разгоняя мрак, многочисленные свечи и поклонился Марии Федоровне поясным старорусским поклоном.

– Исполать, – сказал, – благословите, бабуся!

Старая купчиха при этих словах так побагровела, что мануфактур-советник испугался, как бы ее удар не хватил.

– Во-он! – закричала Мария Федоровна, едва только к ней вернулся дар речи. – Вон отсюда, шаромыжник!

Никанор зайцем порскнул за дверь, вслед ему неслись крики Морозовой и хохот Саввы Тимофеевича.

– Позабавил ты меня, братец, – посмеиваясь, говорил ему купец, когда спустя полчаса возвращались они домой. – Однако не злоупотребляй такими фокусами, люди разные бывают. Моя мамаша вот сурова, да отходчива. А другой и виду не покажет, а злобу затаит и до тех пор не успокоится, пока со свету не сживет.

– Да я от чистого сердца, – пискнул Никанор, – в толк не возьму, чего они на меня так взъелись!

– Если от чистого сердца, тем более глупо, – объяснял ему Морозов. – Дамы, брат, не любят, когда про их преклонный возраст говорят, а тем более когда бабусями величают. Тут тебе не Хитровка, тут нужно приличное обхождение.

Никанор исправно моргал голубыми от усердия глазами, а сам думал, что операция удалась как нельзя лучше: подойди он к ушлой старухе еще на пару шагов ближе, она бы непременно распознала в нем девицу. И уж тогда его миссии настал бы безусловный и окончательный карачун.

Глава восьмая. В гостях у Терпсихоры

Нестор Васильевич сидел в своем кабинете над списком подозреваемых. Собственно говоря, правильнее было бы назвать его «списком незаслуженно обиженных», потому что никаких серьезных оснований подозревать ущемленных артистов и прочих театральных деятелей в покушении на Морозова у него пока не было. Те скорее бы уже предъявили претензии режиссеру, а купец для них инстанция слишком далекая. Кроме того, кто-то же убил филера, а с какой бы стати артисту его убивать?

С точки зрения Загорского, вся театральная версия казалась весьма и весьма сомнительной, если не сказать – неправдоподобной. И в самом деле, если предположить, что какой-то обиженный актер мог покуситься на жизнь Морозова, из-за которого он потерял место, тогда уж надо идти дальше и разрабатывать Станиславского и Немировича-Данченко, которые сильнее кого бы то ни было пострадали от ухода Саввы Тимофеевича из Художественного театра. Образы Станиславского с ножом в зубах и бородатого Немировича, по-пластунски ползущего к дому мануфактур-советника, могли, конечно, вызвать здоровый смех у театральной публики, но никак не могли помочь в расследовании.

Гораздо более правдоподобной казалась большевистская, террористическая линия. Убитый филер, как уже говорилось, работал как раз по части социал-демократов. Тот факт, что убили его в тот миг, когда он, по словам Вероники, следил за Красиным, делал эту версию еще более правдоподобной. Другое дело, что убил его, скорее всего, не сам Красин – не стал бы он так глупо рисковать. Убил его, вероятно, какой-то подпольщик, поставленный охранять члена большевистского ЦК. Так или иначе, это давало дополнительные козыри в руки статского советника: убийство сотрудника жандармского корпуса – серьезное преступление. Это, друзья мои, не какая-то там брань, которая на вороту не виснет, и не кража серебряных ложечек, за такое Российская империя пошлет исполнителя на каторгу, да и вдохновителям достанется как следует.

Таким образом, шантажируя большевиков тем, что они убили филера, можно будет узнать кое-что и об их планах на Савву Тимофеевича и, вероятно, даже отменить эти планы. Впрочем, в сложившейся ситуации жизнь Морозова, как ни странно, отходила на второй план. У Нестора Васильевича были гораздо более серьезные основания опасаться за свою жизнь. Как известно, именно по его вине этой зимой вся российская часть ЦК большевиков оказалась в заключении. Те поклялись отомстить и, несмотря на то что Загорский вел себя крайне осторожно, все-таки смогли его подстрелить. Рана была не очень опасной, но все равно неприятной. Были все основания полагать, что на этом большевики не остановятся. Именно поэтому статский советник удалил из дома всю прислугу и вдвоем с Ганцзалином остался ждать прихода мстителей.

Мстители, однако, не торопились. Шли дни, недели, а все было тихо. Тем не менее Нестор Васильевич полагал, что не мытьем, так катаньем надо вызвать огонь на себя и обезвредить мстителей.

– В противном случае, – объяснял он Ганцзалину, – большевики ударят в самый неожиданный момент. Гораздо лучше, если они появятся теперь, когда мы готовы и можем с ними справиться.

– Нашему бы теляти козла заломати, – мрачно комментировал китаец, по своей всегдашней привычке безбожно перевирая пословицу.

Вдобавок ко всему Ганцзалин дополнительно разозлил Загорского, устроив ему весьма своеобразный подарок. Как-то раз утром, поднявшись с кровати, статский советник обнаружил у себя на столе пулю. Некоторое время он ее внимательно разглядывал, ломая голову, что это за пуля и как она могла оказаться на его столе.

Явившийся на зов хозяина Ганцзалин быстро все объяснил.

– Это ваша пуля, – сказал он с гордостью в голосе.

– Что ты имеешь в виду?