АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 19)

Парнишка только головой покрутил: ну, барин, умеете вы уговаривать. Тут уж, как говорится, только дурак откажется.

– Ну и славно, – кивнул мануфактур-советник. – Только давай условимся: не зови меня барин, зови просто Савва Тимофеевич.

Никанор кивнул: как прикажете, хозяин – барин. В смысле: хозяин – Савва Тимофеевич. Вот только у него тоже будет одна просьбишка: не нужно ему бумаги выправлять. Да и какие ему бумаги, ему ведь пока всего четырнадцать. А уж как исполнится положенный возраст, тогда и о бумагах можно будет подумать.

Морозов сказал, что этот вопрос они решат, а теперь они с его дворецким Тихоном пускай отправляются в магазин и подберут Никанору одежду. Услышав такое, Никанор побледнел. Зачем же с Тихоном, пробормотал мальчишка, он и сам может выбрать, ему бы только денег немного в счет будущей оплаты…

– Сказал же, еда, кров и одежда – все бесплатно, – перебил его Савва Тимофеевич. – Это раз. Второе, сам ты нужную одежду не выберешь, потому что не знаешь, как должен выглядеть камердинер. Так что поступай под начало к Тихону – и в магазин.

Тихон был огромный могучий человек, способный, кажется, ударом кулака сбить с ног не только быка, но и небольшого слона или бегемота. На Никанора он смотрел настороженно, что-то бормотал в том духе, что вот, дескать, если каждого шаромыжника брать на службу, то вскорости вся собственность улетучится, как дым. Никанор, впрочем, не слушал его вовсе, а напряженно думал о чем-то своем.

И действительно, тут было о чем подумать. Все дело в том, что Никанор был, конечно, не Никанор никакой, а тайный агент Загорского Ника Шульц, которая сейчас действовала не по его заданию, а по собственной инициативе. Когда Нестор Васильевич отстранил ее от расследования, она на свой страх и риск разработала план проникновения в дом к Морозову.

К делу своему она привлекла безобиднейшего попрошайку Иваныча, имевшего, правда, несколько мефистофельский вид, который был усилен черным пальто и черным же шарфом на физиономии, из-под которого сверкали огненные демонические глаза Иваныча. Он, как всякий почти попрошайка, имел недурные артистические способности и легко мог изобразить налетчика и даже убийцу.

Спрашивается, почему же она не взяла натурального грабителя, которых на Хитровке было пруд пруди? А именно потому и не взяла, что настоящий налетчик мог увлечься и начать грабить дом по-настоящему, а это в ее планы совершенно не входило. Иваныч же был весьма доволен пятью рублями, которые она ему посулила за все предприятие. Правда, когда узнал, что для правдоподобия, может быть, придется полоснуть ему по руке ножом, попросил возвысить гонорар до десяти рублей – так сказать, за физический ущерб.

– Так это же тебе только на руку, – сказала Ника, – увечному больше подают.

Но Иваныч был с ней не согласен.

– Э, нет, – сказал он. – Мне если занадобится рана или шрам, так я гримом обойдусь, а полосовать себя просто так, за бесплатно – держи карман шире.

Ника, видя, что стоит он на своем твердо, со вздохом доложила еще пять рублей, округлив, таким образом, сумму гонорара до десяти. Зато представление вышло на славу, очень натуральное, и шишка у Морозова получилась совершенно настоящая, и, главное, удалось втереться к купцу в доверие.

И вот теперь все предприятие оказалось на грани провала.

Впрочем, с нижним бельем все вышло более или менее. Расторопный приказчик в галантерейной лавке, не касаясь клиента руками, обмерил ее бедра, скромную, практически невидимую еще грудь и плечи. На миг на лице его появилось озадаченное выражение, но Ника нарочито грубым голосом спросила:

– Что ж, нет у вас подходящего размера? Так мы в другую лавку пойдем.

Приказчик заторопился, залебезил, стал рыскать по магазину и, разумеется, немедленно нашел подходящие размеры.

Еще проще вышло с обувью. Тут уж никаких проблем не было вовсе, хотя ступни у Ники оказались меньше, чем у обычного юноши ее роста, и более узкими. Ну, тут она просто взяла что пошире, снаружи все равно не видать, что нога в ботинке ходит свободно, – главное, чтобы мозолей не натерло.

А вот со штанами, пиджаком, рубашками и ливреей дело оказалось гораздо сложнее. Пока Тихон сам отбирал все это, Ника лишь покорно кивала, со страхом думая, что делать, если он пройдет за ней в примерочную. Тут ее камуфляжу и конец!

И действительно, когда она, нагруженная ворохами одежды, отправилась в примерочную, за ней следом затопал Тихон. Эх, мать честная, ну что ты будешь делать?!

Она на полдороге вдруг встала как вкопанная и сказала строго:

– Не лезь! Погоди снаружи.

– Ты чего? – удивился Тихон. – Надо же поглядеть, как сядет.

– Сам погляжу, – отвечала она. – А будет сомнение, так выйду и у тебя спрошу.

– Эдак туда-сюда не находишься, – отвечал Тихон. – Ничего, я уж лучше рядом постою, так и проще, и быстрее.

– Стой, говорю, – крикнула она басом и топнула ногой. – Сказано – не ходи, значит, не ходи.

Он поглядел на нее с изумлением: мальчишка-то оказался с норовом.

– Стесняюсь я, – объяснила Ника.

Он засмеялся – где это видано, чтобы парень мужика стеснялся?

– Разные бывают мужики, – неприязненно отвечала Ника. – Сам оденусь, не ходи за мной.

И нырнула в примерочную. Свалила всю одежду на особую тумбочку. Несколько секунд стояла, борясь с ужасом. Потом выдохнула: сначала надо было успокоиться и только потом – начинать примерку.

И правильно, что замешкалась, потому что через полминуты вдруг откинулась в сторону занавеска примерочной, и внутрь заглянул Тихон. Глаза его светились подозрением.

– Что-то ты странно себя ведешь, паря, – проговорил он, не сводя глаз с Ники. – Нет ли у тебя дурной болезни, или какой другой кожной хворобы? А ну, Никанор, оголись!

Сердце у Ники провалилось в пятки. Неужто придется все бросить и с позором бежать? Невозможно, никак невозможно. Но ведь еще хуже будет, если по слову Тихона взять и оголиться. Это уж тогда всему конец: и в полицию заметут, и ночное неудавшееся ограбление припомнят, и уже, пожалуй, ни Рудников, ни сам Нестор Васильевич не спасут. Но что же делать, что делать?

– Давай, давай, оголяйся, – повторил великан нетерпеливо и, дернув ее за правую руку, завернул вверх рукав.

Она было хотела закричать и вырваться, но он держал ее крепко, словно стальными тисками, и внимательно изучал руку, голую до самого плеча.

– Теперь другую, – сказал и на левой руке проделал ту же операцию с рукавом и осмотром.

И тут до нее дошло. Тихон сказал: оголяйся, а не заголяйся. То есть до потайных мест добраться он не планировал. Ну, коли так…

– Я сама, – сказала она, когда он собрался осмотреть ее ноги, и прикусила язык: это же надо так глупо себя выдать.

– Чего? – спросил он, видно решив, что ослышался.

– Сам оголюсь, – в одно слово пробормотала Ника и скорей-скорей закатала одну штанину, а за ней и другую. Следом пришел черед живота, а за ним – спины. К счастью, ни груди, ни ягодицы Тихон на публике разглядывать не решился: они, хоть и были небольшими и субтильными, все же на мужские совсем не походили.

С некоторым сомнением Тихон пробормотал, что вроде бы все чисто, и разрешил Нике-Никанору примерять одежду в одиночестве. В какие-то полчаса все было перемеряно и нужная одежда отобрана. Тихон ворчал, что уж больно долго мальчишка в примерочной возится, а как по Нике, были побиты все рекорды скорости. Имелась в лавке симпатичная одежда и для барышень тоже, но мимо нее пришлось пройти с подчеркнутым равнодушием. Ничего, придет и ее час…

С этого дня началась у Ники-Никанора совершенно новая, странная и незнакомая – камердинерская – жизнь. Премудростям профессии учил ее все тот же Тихон. Держался при этом весьма строго и даже сурово. Никанору, говорил, доверена высокая честь – постоянно состоять при особе Саввы Тимофеевича. Камердинер – это не то, что обычный лакей, который сейчас при кухне, а через час на улице дорожки метет. Камердинер – человек приближенный, человек, от которого жизнь хозяйская зависит. И потому он и сам должен быть готов в любой миг свою жизнь за хозяина отдать.

Еще одна важная вещь – камердинер становится поверенным тайн хозяина. Например, бывает такое, что барину нужно передать секретную записочку…

– Кому? – невинно любопытствовал Никанор. – Кому записочку?

– Неважно кому, – сердился Тихон. – Важно, что передать. И важно, что секретная.

– А по почте? – дурашливо осведомлялся новоиспеченный камердинер. – Нешто по почте нельзя?

– Ты слушаешь, что говорю? – вид у дворецкого делался грозным. – Секретная записка – это раз. А второе – срочность. Бывает нужно, чтобы очень срочно, никакая почта не успеет, только живой человек.

Никанор кивал: все верно, дяденька Тихон, ваша, стало быть, правда, мы с вами вместе – сила, за хозяина горло любому перегрызем.

Стоит заметить, что людей себе в услужение Савва Тимофеевич брал, ни с кем не советуясь. Во всяком случае, тех, кто на его, мужской, половине обретался. Скажем, Никанор к жене его и деткам Морозова только по наказу хозяина мог отправиться. Когда Савва Тимофеевич представил жене нового камердинера, Зинаида Григорьевна лишь мазнула по Никанору безразличным взглядом, да и отвернулась.

И слава Богу, надо сказать. Очень Никанор опасался рядом с женщинами оказаться – те нюхастые, приметливые, враз свою сестру учуют. Вот уж где был бы скандал: в первую очередь, конечно, самому мануфактур-советнику досталось бы – для каких надобностей в дом девку переодетую принял? А что касается Ники-Никанора, так его бы и вовсе со свету сжили, ему бы сидение в кутузке за счастье тогда показалось.