АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 18)

Предательский холодок пополз по спине Морозова. Браунинг лежал у него в ящике стола, на расстоянии вытянутой руки. Однако, чтобы взять его, нужно было повернуться к темному человеку спиной и оказаться на пару секунд совершенно беззащитным. Однако бросаться на противника с голыми руками тоже было нельзя. Нож в опытных руках – страшное оружие, дающее врагу подавляющее преимущество, и никакой боксинг тут не поможет.

– Что вам нужно? – повторил Морозов. – Деньги? Они в столе. Я сейчас достану…

Однако наивная его уловка не удалась. Он не успел и двинуться с места, как темный шагнул к нему и упер в его горло нож. Холодная сталь оледенила не кожу, а само сердце Саввы Тимофеевича, парализовала волю его и ум. Оказывается, жизнь была ему очень дорога. Оказывается, он вовсе не готов был умереть прямо сейчас.

– Открывай ящик, – велел темный, свободной рукой придерживая мануфактур-советника за ворот. – Но медленно… Медленно…

Повинуясь змеиному голосу, Савва Тимофеевич медленно выдвинул ящик. Из глубин его сверкнул под лампой хромированным блеском браунинг. Рука Морозова скользнула к спасительному оружию, но темный оказался быстрее – ударил врага рукояткой ножа по затылку. В голове у Морозова зазвенело, он повалился на пол.

– Ах ты, сука… – прошипел темный, – укокошить меня хотел! Так я же сам тебя укокошу!

Сквозь туман в глазах увидел Савва Тимофеевич, как нагнулся к нему враг, как заблестел в руке его нож. Ну вот, подумалось ему, вот и решение всех его печалей и страхов. Как неожиданно и, главное, как глупо.

– Стой! – как сквозь вату услышал он звонкий мальчишеский голос. – Стой, Шило! На мокруху уговора не было!

– Отвянь, – с угрозой в голосе отвечал ужасный Шило, – он грохнуть меня хотел, в столе шлепалку прячет.

– Сказано – нет, значит, нет, – в голосе мальчишки прозвучала неожиданная сталь.

– Ты это мне? – с удивлением переспросил Шило. – Да я тебя…

Бандит выпрямился, но мальчишка оказался шустрее. Лежа на полу, увидел Морозов, как невысокий щуплый паренек змеей ускользнул от удара и сам коротко полоснул Шило по руке. Тот сдавленно взвыл. Мальчишка отскочил назад, принял оборонительную позицию. Воровской шабер погуливал у него в кулаке, переходил из одной руки в другую.

– Да ты… меня… – Шило морщился от боли и зажимал раненую руку.

– Не замай, – с угрозой проговорил паренек, – попишу!

– Ладно, сопля вавилонская, еще встретимся. – И темный стремительно, словно тень, выбежал из кабинета.

Мальчишка проводил его взглядом, несколько секунд стоял неподвижно, словно ждал, что враг вот-вот вернется обратно. Потом наконец выдохнул, расслабился, утер дрожащей левой рукой пот со лба. Посмотрел на лежащего на полу Савву Тимофеевича.

– Как ты, дядя? Живой?

– Как будто живой, – после некоторой паузы отвечал Морозов. – Но точно сказать не могу. Помоги подняться…

Паренек кивнул, спрятал нож под рубашку, подошел к Морозову, протянул ему маленькую, но крепкую руку. С помощью нежданного спасителя мануфактур-советник добрался до кресла и с облегчением опустился в его мягкие недра.

– Фу, – сказал он, – аж в глазах двоится.

– Это да, – согласился мальчишка. – Рука у Шила тяжелая, он и убить с одного удара может.

С минуту оба молчали. Савва Тимофеевич понемногу приходил в себя, парнишка просто стоял и смотрел на него.

– Тебя как зовут? – морщась от боли, спросил наконец Морозов.

– Никанором люди кличут, – с некоторой преувеличенной важностью отвечал парень.

– А меня – Савва Тимофеевич, – улыбнулся мануфактур-советник.

– Тоже ничего, – одобрил мальчишка.

Морозов смотрел на него внимательно: выходит, ты мой спаситель? Никанор пожал плечами: выходит, так.

– А как же ты тут оказался посреди ночи?

Никанор снова пожал плечами: да так и оказался – вместе с Шилом пришел. Шило сказал, что есть козырной фраер, возьмем – деньгами зальемся. Ну, он и согласился. Морозов только головой покачал – получается, Никанор вместе с Шилом его грабить пришли?

– А чего делать-то, третий день не жрамши, – рассудительно отвечал парнишка. – Живот подведет, еще и не на такое пойдешь.

– А зачем тебя Шило на дело взял, такого субтильного? Сам, что ли, справиться не чаял?

Мальчишка нахмурился. Во-первых, не субтильный он, а жилистый. Во-вторых, ловкий очень. Дверь незаметно вскрыть, в фортку пролезть – это его специальность воровская. А Шило у них на случай, если силу показать надо: грабануть, прибить – и все в таком роде.

Ну, это-то понятно, кивнул Морозов, непонятно другое – почему Никанор вдруг решил его спасти?

– Не вдруг, – солидно отвечал Никанор. – Мы, когда с Шилом сговаривались, уговор был такой: хабар берем, но без мокрухи. А когда Шило за шабер взялся, тут я и смекнул, что самая мокро́та и начинается. А мне это без интереса. За мокрое дело могут в каторгу сослать, да так, что как раз в ящик-то и сыграешь. Да и душегубом быть не хочу, другая моя специальность. Отец Паисий говорил, что, коли человека убьешь, потом уже грех не отмолишь. Все, говорил, можно отмолить, кроме как если малолетнего снасильничаешь и человека убьешь.

– А кто это, отец Паисий?

– Есть у нас один такой на Хитровке. Бывший диакон, теперь, говорит, «по воровской части подвизаюсь», – басом заокал парнишка, растягивая гласные.

– Правильные вещи говорит твой отец Паисий, хоть и перешел из диаконов в жулики, – заметил Савва Тимофеевич и задумался. – Что же мне с тобой теперь делать, брат Никанор?

– Не знаю, – покачал головой Никанор. – Назад на Хитровку мне нельзя, Шило дюже злой теперь, пришьет без разговоров.

Мануфактур-советник коснулся ноющего затылка, поморщился от боли: на голове вспухала ощутимая шишка.

– Болит? – с пониманием спросил мальчишка. – Это ничего, надо компресс из уксуса приложить. А если нет уксуса, водка тоже подойдет. Можно и половинку сырой картохи на башку пристроить или, к примеру, перетереть лук с солью.

– Ты, я гляжу, знаток по синякам да шишкам, – усмехнулся Савва Тимофеевич. – Откуда такие премудрости знаешь?

– Жизнь научит, – басовито и солидно отвечал Никанор.

– Ладно, – сказал Морозов, думая о чем-то своем, – ладно.

Размышлял он недолго, с минуту наверное. Потом решил, что утро вечера мудренее. Пусть тогда Никанор эту ночь проведет у него дома, отведем ему комнатку и постель, а там видно будет. Только на всякий случай для верности придется запереть его снаружи, а то уж больно он ловок по чужим домам шастать.

– Что есть, то есть, – не без гордости согласился мальчишка. – Запирайте, только слово дайте, что фараонам меня не выдадите. Я человек хитровский, фартовый, у них с такими разговор короткий.

Морозов обещал фараонам его не выдавать и сам отвел успокоенного мальчишку в его комнату.

– Эх, шик, – пробормотал Никанор, оглядывая вполне приличную комнату для прислуги. – И сколько же здесь народу-то живет?

Савва Тимофеевич отвечал, что ранее здесь жил его мальчишка-камердинер Васятка. Однако Васятка вырос и захотел жениться, пришлось отпустить. Так что сейчас тут будет жить один Никанор. Во всяком случае, до завтрашнего дня. А там видно будет.

На следующее утро после завтрака мануфактур-советник вызвал к себе Никанора. Тот явился пред ясные очи хозяина. Он был чисто умыт, каштановые вихры прилизаны, голубые глаза преувеличенно честно глядели на Морозова.

– Ну, – сказал Морозов, благожелательно глядя на мальчишку, – сколько же тебе лет?

– Сколько дадите, ваше благородие! – бойко отвечал тот.

Савва Тимофеевич усмехнулся: да ему нужно действительный возраст знать, чтобы бумаги Никанору выправить. Эти слова вызвали испуг мальчишки: какие такие бумаги, не нужны ему никакие бумаги! Всю жизнь без бумаг прожил, не оскоромился, и дальше так же будет. Человек он фартовый, свободный, а с бумагами его любой и всякий поймать может. Бумаги хорошо рабочим иметь, мещанам, ну и всякому дворянскому благородию, само собой, а ему, Никанору, они без надобности. Все равно что собаке пятая нога. Или даже шестая.

– Я про бумаги не просто так разговор завел, – отвечал ему Савва Тимофеевич. – Ты, я смотрю, парень смышленый, бойкий. А у меня как раз камердинера нет. Хочешь быть моим камердинером?

Никанор глядел настороженно. Это как надо понимать, что барин говорит – сурьезно или шуткует для увеселения собственной душеньки?

– Какое там увеселение, – отвечал мануфактур-советник, – я с тобой деловой разговор веду. Сколько бы ты хотел, чтобы я тебе жалованья платил?

Никанор помозговал немного, неслышно шевеля губами и загибая пальцы, потом объявил, что меньше пяти целковых он не возьмет.

– Пять целковых? – переспросил Морозов. – Это в месяц, что ли?

– Да уж знамо, не в год, – отвечал парнишка солидно.

Мануфактур-советник только хмыкнул.

– Ладно, – сказал он. – Платить тебе буду тридцать рублей, как рабочему на своей мануфактуре.

Никанор так и замер на месте, только ресницами моргал часто.

– Это что же такое, – сказал он, как бы не веря ушам, – это выходит, тридцать целковых в месяц?

– Да уж знамо, не в год, – передразнил его Морозов.

– А шамовка? – спросил Никанор, понижая голос.

– Еда, крыша над головой и одежда – все за мой счет.