АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 17)

И он в полном огорчении махнул рукой. К его удивлению, Загорский не стал и дальше донимать его вопросами, лишь поблагодарил и, коротко попрощавшись, покинул кабинет. Глядя ему вслед, режиссер с горечью думал о том, что он, очевидно, устремился за Цимпер. Ладно бы ему просто понравилась барышня, это было бы еще полбеды. Но статский советник не произвел на Станиславского впечатления человека увлекающегося и безоглядного дамского угодника. Скорее всего, он решил и ее допросить. Можно себе представить, что сейчас наговорит ему обиженная Андромаха Егоровна. Нет человека более желчного и злоязычного, чем обиженный лицедей. И вот теперь Загорский, вместо того чтобы по старому доброму обычаю предложить госпоже Цимпер квартиру и содержание, будет допытываться, нет ли у них в театре революционной ячейки.

А впрочем, черт их знает, этих статских советников, мир совершенно сошел с ума и встал с ног на голову – чего стоит одна только война с японцами. Ведь обещали разгромить азиатов чуть ли не в один день, а бои уже второй год длятся, и не видать им ни конца и ни краю… Того и гляди половину труппы на войну заберут. Немирович полагал, что уже к началу сезона 1904–1905 годов выйдет Россия безусловным победителем, и попал, по своему обыкновению, пальцем в небо. Нет, пора это все заканчивать, иначе того и гляди придется заключать какой-нибудь позорный мир, а то и вовсе до капитуляции достукаемся.

В соображениях своих Константин Сергеевич был совершенно прав – и по части войны, и особенно по части Загорского. Нестор Васильевич устремился за Цимпер вовсе не из-за ее женских прелестей, и даже не актерская ее игра произвела на него впечатление. Он действительно хотел кое о чем с ней переговорить.

Результатом разговора он остался вполне доволен. Оказалось, что и кроме Андромахи Егоровны были люди, которым крайне не понравилось, что Морозов передумал оплачивать студию. У людей были серьезные планы, и планы эти вдруг обрушились, оставив кое-кого у разбитого корыта. Тут был повод поискать врагов Саввы Тимофеевича, и врагов непримиримых. Хотя некоторые полагают, что актеры – людишки жидкие и героические характеры могут представлять исключительно на сцене, Нестор Васильевич знал, что, во-первых, жидкость актеров несколько преувеличена, во-вторых, если сам не можешь чего-то сделать, всегда можно за умеренную плату нанять того, кто это сделает совершенно за милую душу.

Занеся в список всех, кто, по мнению Цимпер, оказался наиболее обиженным в результате лопнувшего театрального предприятия, Загорский откланялся. Андромаха Егоровна, ждавшая, кажется, от представительного статского советника беседы более содержательной, проводила его разочарованным взглядом.

Глава седьмая. Ночные гости

Тайный агент господина Загорского Вероника Станиславовна Шульц, она же Ника, пребывала в чрезвычайно дурном расположении духа. В самом деле, сначала дают задание, с которым она, по собственным словам Нестора Васильевича, прекрасно справляется, а потом отсылают обратно домой. Как прикажете это понимать?

Нет, сам Загорский объяснил это все очень убедительно: не хочет подвергать ее риску. Ну а сами-то они с его Газолином разве риску не подвергаются? И почему, скажите, ему своя шкура менее дорога, чем жизнь какой-то там девчонки с Хитрова рынка?

Можно было, конечно, плюнуть на все да и отправиться на квартиру, благо оплачена она была на месяц вперед. Но не таков характер настоящих секретных агентов – во всяком случае, не таков он был у Ники. Загорский отстранил ее от наружного наблюдения – что ж, попробуем наблюдение внутреннее. Ей уже было известно, что в последнее время Морозов редко выходит из дому, а если и выходит, то не один, а все время с кем-то. Значит, невелика вероятность, что его потревожат на улице. А вот если кто-то, скажем, проберется ночью в дом – это может прямо угрожать жизни миллионщика. Странно, что этого до сих пор никто не сделал…

Помня, что за домом Морозова следит теперь Ганцзалин, Ника дождалась ночи и, стараясь не попадать под фонари, обошла вокруг дома. Что ж, при определенной ловкости вполне можно вскрыть окна на первом этаже и тихо залезть внутрь. Преступнику оставалось бы только осмотреться на месте и обнаружить спальню Саввы Тимофеевича. Само собой, в доме есть слуги, но слуги ведь тоже люди и по ночам, вероятно, тоже спят. Таким образом, сколько ни следи снаружи, главная слабость всегда появляется внутри, в непосредственной близости…

Савва Тимофеевич тем временем даже и не подозревал, какой он подвергается опасности. Точнее сказать, подозревал, но не думал, что она может быть так близка. Он пребывал в настроении смутном и чрезвычайно раздраженном. Он и сам теперь понимал, что идея отдать Андреевой страховой полис на такую огромную сумму была дурацкой, если не сказать самоубийственной. Нет, конечно, сама Маша никогда в жизни не сделает ему ничего худого, да и Красин, он уверен, тоже. Но прав был Загорский, когда сказал, что, помимо них, есть в партии большевиков и совсем другие люди.

Но что же прикажете делать теперь – потребовать у Маши страховой полис назад? Нет, это совершенно невозможно. Этого не позволит его мужская и человеческая гордость, да ведь он действительно любил ее и только поэтому так поступил. Пусть она принадлежит теперь другому, его бывшему другу… Тут он поморщился, словно от зубной боли. И в самом деле, что за друг Алешка Пешков, он же писатель Алексей Максимович Горький? Как и почему он стал ему другом? Вероятно, так же, как и все остальные, из-за его миллионов. Это обижало Морозова и оскорбляло до глубины души. Неужели же сам по себе он ничего не значит? Вот был бы он, скажем, простым мещанином, а во всем остальном, за исключением денег, точно таким же – как смотрели бы на него люди, как с ним разговаривали? Ценили бы его точно так же, так же дорожили бы его мнением? Разумеется, нет. Но дело даже не в этом. Если бы родился он, как дед его, в простой крестьянской семье, смог бы он, как дед, подняться из низов, стать миллионщиком? Он-то, Савва, пришел на все готовое, на то, что создано было дедом Саввой Васильевичем и приумножено отцом Тимофеем Саввичем. Люди говорят, что он хороший хозяин и отличный управляющий. Но одно дело – управлять уже созданным, и совсем другое – создавать заново.

Впрочем, вопрос этот можно было бы решить на практике. Передать дела на мануфактуре другим директорам, самому ехать в те места, где его никто не знает, попробовать на ровном месте создать там что-нибудь. Вот вам и ответ будет, стоит ли он чего-то сам или нет.

С другой стороны, зачем ему это? Тратить драгоценные годы жизни, которой, вероятно, и так немного осталось, – для чего? Чтобы доказать, что ты что-то значишь помимо отца и деда, помимо мамаши, железной женщины, которой, собственно, и принадлежит вся Никольская мануфактура? Нет, нет, глупо это все, глупо, да и поздно. Как-то отяжелел он в последние годы, и ничто его уже не радует. Последний раз горел он вдохновением, когда создавали они с Немировичем и Станиславским Художественный театр, тогда еще Общедоступный. Вот это было дело – красивое, новое, благородное. И на эти же годы пришлась любовь его с Машей, Марией Федоровной Андреевой-Желябужской.

Но счастье было недолгим: годы шли, бежали, и счастье, как рыбка, ускользнуло между пальцами, и Маша ушла от него, и сам он ушел из театра. Теперь он чувствовал себя никчемным, опустошенным, больным чувствовал и старым, хотя от роду было ему всего сорок три года.

Да-с, господа, верно говорят: у кого щи пустые, а у кого жемчуг мелкий. Скажи рабочему с его мануфактуры, что директор Савва Тимофеевич Морозов несчастлив в жизни, ведь ни за что не поверит. Бедный человек обычно думает, что, попади ему в руки миллион, он тут же сделается счастливым, не понимая, разумеется, что у миллионщиков свои несчастья, которые, может быть, переживают они сильнее, чем оглушенные суровой судьбой бедолаги.

Мануфактур-советник сидел в кабинете за столом, спиной к двери и невидяще глядел в застывшую за окном бархатную ночь. Отвлеченный потоком печальных мыслей, он не услышал, как за спиной его осторожно открылась дверь, и не увидел, как в кабинет бесшумно вступил высокий человек в темном пальто с лицом, до половины закрытым снизу черным шарфом. Дверь кабинета за собой человек не закрыл, так и оставил полуоткрытой, через нее сейчас зияла из коридора внешняя тьма.

Постояв секунду на пороге, незваный гость тихо шагнул вперед. Под ногой его скрипнула половица.

– Зина? – Морозов повернул голову, но не увидел привычных пышных очертаний. – Зинуша, это ты?

Он крутанулся на кресле, которое вращалось вокруг своей оси, как круглые стулья пианистов, и наконец увидел темного пришельца. Тот стоял неподвижно в двух шагах от Саввы Тимофеевича, глядел на него застывшим взглядом.

– Вы кто? Что вам нужно? – Мануфактур-советник пытался было встать, но его пригвоздил к стулу голос темного.

– Сидеть, – прошипел тот.

Настольная электрическая лампа освещала часть комнаты, страшный гость замер в тени, словно боялся, что свет испепелит его, как ночного упыря. Наконец он слегка пошевелился, сделал шаг, и Савва Тимофеевич увидел, как в руке его блеснуло длинное лезвие.