АНОНИМYС – Дело наследника цесаревича (страница 32)
Хорошо, что Харуки был начеку и, когда Нестор Васильевич потерял сознание, мгновенно кинулся в водопад и выволок оттуда посиневшего, бездыханного Загорского. Стал щупать ему пульс – хозяин не подавал признаков жизни.
– Кажется, умер, – сказал он, с недоумением глядя на сэнсэя.
Ватанабэ нахмурился: этот русский выглядел достаточно крепким – и вдруг не смог выдержать пары часов под водопадом? Тут что-то не то. Возможно, у него какая-то скрытая болезнь. Людям с такими болезнями надо быть крайне осторожными, становясь на путь сюгэндо. У людей здоровых обычно пятьдесят шансов из ста – умереть, и пятьдесят – остаться в живых. Но люди со скрытыми болезнями умирают в девяти случаях из десяти. Он должен был сказать о своих болезнях.
– Как же он сказал бы, ведь он и сам мог не знать, – возразил Харуки.
Старец на это ничего не ответил, только присел над хладным телом коллежского советника и стал массировать ему точку под носом и точки на руках. Спустя минуту мокрые ресницы Загорского дрогнули.
– На сегодня тренировка закончена, – сказал ямабуси и скрылся в лесной чаще, кажется, совершенно не беспокоясь о дальнейшей судьбе неофита.
Харуки посмотрел ему вслед, но сказать ничего не осмелился, только глазами заморгал. С большим трудом он втащил полуживого Загорского на мула, и повел его в поводу. Собственный мул японца беспечно стучал копытами сзади.
Последствия варварской тренировки оказались более тяжелыми, чем можно было ожидать. Несколько дней Нестор Васильевич провел в жару, он метался и бредил. Харуки, как заботливая нянька, не отходил от него ни на шаг, постоянно меняя холодные компрессы, которые сохли на больном почти с такой же скоростью, как на раскаленной печке.
Снадобья, которые Харуки купил по совету аптекаря, не помогали. Загорскому с каждым днем становилось все хуже. Приглашенный доктор исследовал его пульс и ушел озадаченный, так и не назначив новых лекарств. Харуки он посоветовал связаться с русским консулом – тот наверняка знает, как доставить тело на родину.
Помощник Загорского пришел в ужас и совершенно потерял самообладание. Как он объяснит русскому консулу, почему хозяин оказался в таком состоянии? Не будут ли его самого судить за то, что он не уберег хозяина? Может быть, бежать прочь, пока еще не поздно?
Он со страхом посмотрел на Загорского, который неподвижно лежал на татами в гостиничном номере. Лицо коллежского советника горело огнем, но ладони и ноги были холодны. Значило ли это, что одной ногой он уже ступил в могилу и окончательная смерть его – дело нескольких часов?
Что ж, если Харуки все равно ничем не может помочь хозяину, надо хотя бы подумать о себе. Кому будет лучше, если его самого арестуют и предадут суду? Разумеется, никому. Значит, надо собираться и бежать обратно в Нагасаки.
Он быстро собрал свой нехитрый узелок и перед тем, как покинуть номер, кинул на Загорского последний взгляд. Тот угасал. Ах, зачем было ехать сюда, в Ига, ему сразу эта идея не понравилась! Насколько было бы лучше остаться в Нагасаки, купить временную жену и жить-поживать, не зная горя! Но теперь ничего уже не поделать, поздно рыдать и стенать. Прощайте, хозяин, вы были хорошим человеком!
Сказав так, японец взял свой узелок и на цыпочках вышел из номера. Глаза его застилали слезы, он ничего вокруг не видел, поэтому буквально столкнулся на пороге с Ватанабэ-сэнсэем. Тот взглядом спросил его, где хозяин. Помощник молча кивнул на дверь.
– Как он?
– Умирает.
Сэнсэй покачал головой и вошел внутрь. За ним, движимый любопытством, вернулся в номер и Харуки.
Старец подошел к лежащему на циновке русскому, присел рядом, склонился, осмотрел лицо, приоткрыл ему веки, коснулся рукой лба. Озабоченно покачал головой. Странная болезнь, сказал, очень странная. Не похоже на то, что он видел раньше. Впрочем, у человеческого тела законы единые, значит, лекарство должно подействовать и на него.
С этими словами он вытянул из рукава маленькую тыкву-горлянку, в которой хранился бледно-серый порошок, потребовал у Харуки кружку и воду. Налил в кружку воды до половины, бросил туда щепотку снадобья, размешал, затем велел помощнику приподнять больному голову и влил в него целительный раствор.
Эффект от лекарства проявился уже через несколько минут. Дыхание у больного успокоилось, перестало быть таким хриплым и прерывистым. Краска жара сошла со щек, а ладони, напротив, стали теплее.
Старец послушал пульс Загорского, кивнул удовлетворенно. Дал горлянку помощнику, велел каждые два часа растворять щепоть лекарства в воде и вливать больному – и так до самого утра. После этого следовало сделать перерыв в лечении и явиться к ямабуси с докладом.
Харуки так и поступил. Каждые два часа он давал хозяину чудесное снадобье, и с каждым разом тому становилось все лучше. Ближе к вечеру он уже открыл затуманенные глаза и поглядел на помощника.
– Где я? – сказал он. – Что со мной?
Голос его был слабым, но взгляд уже стал осмысленным, и говорил он вполне отчетливо.
Харуки объяснил, что они сейчас в гостиничном номере, что хозяин заболел после того, как прошел обряд мисоги-хараи, которому его подверг Ватанабэ. Услышав это, Загорский застонал.
– Этот твой Ватанабэ – просто маниак, – сказал он. – Какого черта ему от меня нужно, зачем было загонять человека под водопад?
На это помощник возразил, что господин сам хотел познать искусство синоби. А всякое настоящее искусство требует жертв от новичка.
– У меня нет сил спорить с твоими глупостями, – отвечал Нестор Васильевич, после чего повернулся на правый бок и немедленно уснул.
Такая неделикатность со стороны господина Токуямы немного огорчила японца. Подумать только, Харуки жизнь готов был отдать за хозяина, он стал ему заботливой сиделкой, почти родной матерью – и вот благодарность за преданность?
Неудивительно, что спустя два часа он с некоторым злорадством разбудил Нестора Васильевича и, как тот ни сопротивлялся, влил в него положенную порцию лекарства. Так продолжалось всю ночь, вплоть до утра, когда коллежский советник даже спорить с помощником не стал, а просто отпихнул его в сторону.
– Хватит, – сказал он, – довольно, я уже здоров.
И действительно, вчера еще находившийся между жизнью и смертью, сегодня Загорский выглядел вполне бодро, а на щеках его, обычно чуть бледных, розовел здоровый румянец. Настаивать на продолжении лечения помощник не стал, тем более, что Ватанабэ-сэнсэй велел давать ему снадобье только до утра.
Теперь предстояло явиться к ямабуси с докладом.
– С докладом? – коллежский советник посмотрел на Харуки подозрительно. – С каким-таким докладом?
Помощник объяснил, что доклад будет о результатах лечения – так велел старец, когда давал ему лекарство. С минуту Нестор Васильевич сидел, нахмурившись, и о чем-то размышлял. Потом лицо его прояснилось, и он кивнул: с докладом так с докладом. Тут уже пришла очередь японцу глядеть подозрительно. Можно ли оставить Токуяму-сэнсэя одного? Ведь он еще слаб после болезни…
– Может, я и слаб, – сурово отвечал Токуяма-сэнсэй, – однако сил на то, чтобы лежать в постели, у меня хватит.
Что ж, если хозяин обещает сидеть дома и никуда не выходить…
– Нечего тут ставить мне условия, – прервал помощника Загорский, в характере которого после болезни, кажется, добавилось сварливости, – отправляйся к ямабуси.
Помощник кивнул, однако уходить не торопился. Нестор Васильевич глядел на него с неудовольствием: что-то еще? Японец снова кивнул. Может быть, нужно передать старцу сердечную благодарность от господина за то, что тот спас ему жизнь?
– Что ж, передай, – пожал плечами Нестор Васильевич.
Харуки вышел из номера несколько обескураженный. Все же эти иностранцы – истые варвары. Даже лучшие из них ведут себя, словно дикари, когда речь идет о долге и чести. Сэнсэй спас господину жизнь, и, если следовать гири, Токуяма-сан находится перед ним в неоплатном долгу. Неужели он и правда обижен на то, что ямабуси заставил его проходить смертельно опасный ритуал? Но ведь это дело обычное: подлинное знание всегда связано со смертью, которая маячит на горизонте.
Эта мысль очень понравилась Харуки своей глубиной и красотой. Похоже, он поэт и философ – вот уж чего никак нельзя было ожидать. Сразу же захотелось сочинить на эту тему хайку. Что-нибудь вроде:
Трясясь на своем муле по пыльной дороге, Харуки раз за разом повторял получившееся хайку, пробуя его на вкус, словно драгоценного трепанга. Что ж, неплохо вышло, очень неплохо, одна беда – не силен Харуки в правилах стихосложения, наверняка что-нибудь да нарушил. Впрочем, он на лавры Басё и не претендует, был в Ига один Басё, и хватит с них.
Добравшись до дома ямабуси, Харуки привязал мула возле ограды, сам же вошел в сад. В глубине услышал чьи-то голоса: рассерженный, недовольный – мужской и насмешливый, снисходительный – женский. Женский он сразу узнал, это была внучка сэнсэя Ёсико-сан, а вот мужской, кажется, слышал впервые. Движимый любопытством, он решил подслушать – да и кто бы на его месте не решил, сами подумайте!
Осторожно прячась среди яблонь, он стал прокрадываться ближе к тому месту, откуда доносились голоса. Выглянул из-за толстой корявой груши и тут же спрятался обратно: собеседники были в каких-нибудь паре дзё[32] от него. К счастью, Ёсико стояла к нему спиной, а мужчина, которого Харуки видел в первый раз, был так увлечен разговором, что, кажется, не заметил его появления. Это был еще молодой парень, едва ли больше двадцати пяти, высокий, крепкий, с ясными, но хмурыми чертами лица.