АНОНИМYС – Дело наследника цесаревича (страница 22)

Кое-где, впрочем, торговые ряды вдруг прореживались, и между торговцами возникала пустота. Тому была веская причина – как раз в этих местах находились выходные двери из домов, идущих вдоль улицы. Время от времени из дверей этих выходили хозяйки и ничтоже сумняшеся выплескивали на дорогу целые ушаты грязной воды и помоев.

– Это очень неудобно – так жить, – заметил Нестор Васильевич. – Кругом тюки, ящики, тележки – не развернуться.

Помощник отвечал, что, вообще-то несколько лет назад в Осаке уже издавали запрет выставлять товары вдоль дорог. Но запрету этому следуют только на самых широких улицах, там, где уже могут ездить лошади – там товар все время попадает под удар. На небольших же улочках все по-прежнему. Впрочем, это еще ничего. Если кто-то случайно зайдет в чужой квартал, его могут обругать, закидать камнями или нарочно облить помоями.

– Камнями? – удивился Нестор Васильевич. – А где же ваша хваленая японская вежливость?

Харуки ухмыльнулся. Вежливость существует только для иностранцев и аристократов. Простой народ такого слова не знает. Чувство долга гири ему заменяет любую вежливость, а с чужаками какое может быть гири?

Мимо них, закрывая лицо небольшим желтым зонтиком, по улице пробежала молоденькая японка в белом кимоно с синими цветами. Из-под кимоно выглядывали не голые, как у европейских женщин, лодыжки, а серые штаны-хакама.

Несколько человек из толпы засвистели ей вслед, но в целом публика осталась равнодушной к барышне.

– Почему они свистят? – спросил коллежский советник.

– Потому что – деревенщина, – с презрением отвечал Харуки. – Приехари в город – не знают, как себя вести.

Если верить японцу, в небольших городках до сих пор появление незнакомой девушки без сопровождения вызывает целую бурю чувств. Рикши, студенты, рабочие, просто мальчишки тут же начинают свистеть ей вслед, кричать грубости и делать непристойные жесты. К ней могут начать приставать, толкнуть ее или даже ударить.

– Осака – борьшой город, – заключил свою речь Харуки. – Здесь так нерьзя.

Наконец они добрались до какого-то здания, с виду немного похожего на буддийский храм.

Нестор Васильевич поднял брови: он ожидал, что они будут мыться, а не молиться.

– Это не храм, – отвечал Харуки, – это баня.

И указал на голубую занавеску-норэн, висевшую перед входом. Ее украшал тщательно выписанный белый иероглиф. Загорский прочитал иероглиф и удивился еще больше.

– Тхан? – спросил он. – Суп? Значит, это харчевня?

– Не тхан, – терпеливо отвечал помощник. – По-китайски – суп, по-нашему – юй, горячая вода. Это сэнто, баня.

Они сняли обувь, вошли внутрь и направились в раздевалку.

– Здесь – мужчины, – указал подбородком Харуки, затем махнул рукой в сторону, за занавеску, откуда раздавались веселые женские голоса: – Там – женщины.

– Логично, – согласился Загорский.

Однако дальше их ждал сюрприз: мужское и женское отделения разграничивало что-то вроде ширмы или временной стенки, однако и мужчин, и женщин обслуживала девушка. Она сидела между женским и мужским отделениями, на возвышении высотой в пару саженей. Девушка, бросив на Нестора Васильевича быстрый любопытный взгляд, взяла деньги и выдала новым клиентам полотенца и банные принадлежности. Чувствуя себя несколько неудобно, Загорский разделся и, прикрываясь мочалкой, откатил в сторону дверь, ведущую собственно в баню.

За ним последовал Харуки. Надо сказать, что некоторую стыдливость из всех клиентов проявил только Загорский – японские же мужчины ходили перед девушкой-администратором голые совершенно свободно, выкатив вперед тугие животы.

Из раздевалки Нестор Васильевич вместе с помощником попал в помывочное отделение. Тут в воздухе стояли клубы пара, человеческие силуэты лишь неясно проступали сквозь них, и коллежский советник, взяв стоявший у входа банный тазик, с удовольствием выбрал одно из мест для мытья, идущих вдоль стены и принялся намыливаться и тереть себя мочалкой. Разумеется, ни о каком душе в японской общественной бане и слыхом не слыхивали, так что приходилось наливать себе горячую и холодную воду из двух огромных, слегка заржавленных кранов, вделанных прямо в стену.

Харуки, закончив мытье, быстренько ополоснулся в небольшой ванне, из которой только что вылез другой клиент. Загорский посчитал, что прыгать в такую ванну – значит свести на нет все предыдущее мытье, и прямым ходом направился в следующую дверь, куда выходили все клиенты.

Босые ноги коллежского советника прошлепали по теплому деревянному полу, клубы пара, охватившие его после выхода из помывочного отделения, рассеялись, и глазам его открылось необыкновенное зрелище. Баня находилось рядом с горячим источником. Вода источника, стекая по склону холма, образовывала естественное водохранилище, в котором сидели вперемежку совершенно голые мужчины и женщины. При этом ясно было, что они друг другу не только не родственники, но даже и не знакомые. Тем не менее все они чувствовали себя вполне свободно и без стеснения глядели по сторонам.

Появление иностранца произвело легкий фурор. Женщины смотрели на него с интересом и даже слегка игриво, мужчины нахмурились и сделали пренебрежительные лица. Пару секунд Нестор Васильевич, опешив, так и стоял во всей данной ему природой натуре.

Вдруг какая-то совсем юная девчушка лет, наверное, двенадцати, что-то закричала, показывая на него пальцем. Коллежский советник спохватился и, неуклюже прикрываясь руками, скользнул в водоем. Рядом с ним тут же бултыхнулся Харуки.

– Что она говорит? – спросил Загорский у помощника.

– Говорит, что у вас змея, – отвечал тот.

– Скажи, что это не змея, – слегка покраснев, проговорил Нестор Васильевич. – Пусть не боится.

Харуки, ухмыляясь, что-то сказал девчонке. Японцы вокруг засмеялись, а она, заморгав глазами, нырнула под воду и, наверное, с минуту не показывалась на поверхности.

Нестор Васильевич чувствовал себя не в своей тарелке. Совместное мытье в бане, конечно, встречалось и в России, но там оно имело, как бы помягче выразиться, особый смысл.

– Я слышал, у вас запрещали совместное мытье мужчин и женщин, – сказал он помощнику негромко, как будто окружающие могли понять, о чем он говорит.

Харуки отвечал, что запрещали, и не один раз. Так почему же мужчины и женщины продолжают мыться вместе? Потому что это не мытье, мылись они перед этим – и мылись отдельно. А здесь отдых, никто не запрещал людям вместе отдыхать.

Внезапно на лицах окружающих их японцев отразились изумление и тревога. Более того, они громко загомонили. Коллежский советник обернулся и увидел вошедших в зал полицейских – как легко догадаться, полностью одетых. Стоявший рядом со служителями порядка человек в простой синей куртке и черных штанах-хакама что-то говорил, тыча пальцем в сторону Загорского.

Нестор Васильевич как-то пропустил следующий момент и не понял, каким именно образом его выволокли из водоема на сушу. В два счета он оказался изъят из воды, словно был не рослым европейцем, а таким же маленьким японцем, как и его помощник.

– Змея!! – закричала девочка, снова указывая на Загорского.

Однако было уже поздно, его уже выводили из зала, и змея, произведшая такое впечатление на японку, пропала вместе с ним. Следом за патроном торопливой трусцой следовал Харуки – голый, как и положено в бане всякому доброму японцу.

Глава девятая

Пираты в бегах

Сержант полиции Кобаяси Кичиро пребывал в несвойственной для него задумчивости. Дело, с которым он столкнулся, поистине, казалось необыкновенным. О японских, а равно и китайских пиратах в Осаке слышали все, а некоторые даже видели их в лицо. Однако представить себе, что пиратом станет иностранец – да и не просто станет, а сколотит целую пиратскую банду, пусть даже всего из двух человек, – так вот, представить это было крайне сложно.

– Что у нас есть, Кичиро-сан? – спросил сержант; ему нравилось в беседах с самим собой называть себя уважительно: Кичиро-сан, Кичиро-сэнсэй, а иногда даже и Кичиро-сама[17]. И сам же себе ответил. – У нас есть иностранный пират русского происхождения и его подручный-японец, который, забыв гири и он[18], забыв о чести предков, встал под руку заморского бандита.

Ситуация была и впрямь нестандартная. Не то чтобы сержант Кобаяси благоговел перед иностранцами и их техническими достижениями, не то чтобы он считал всех их людьми безупречно честными. Нет-нет, сержант был патриотом, вполне в духе рескрипта императора, который призывал всех японцев быть воинственными и достойными своих предков.

«Знайте, что Мы являемся вашим главным маршалом, – говорилось в рескрипте, который Кичиро-сэнсэй выучил наизусть. – Подобно тому, как ноги служат опорой для тела, так и вы – опора для Нас. Мы же, в свою очередь, – ваша шея и голова, и именно такое отношение может укрепить нашу взаимную симпатию. От того, насколько полно вы, солдаты, сумеете выполнить вашу миссию, зависит то, сможем Мы или не сможем защитить наше государство, когда к этому нас призовет Небо, и сможем ли Мы заплатить долг нашим доблестным предкам. Если престиж нашей Империи пошатнется – вы разделите с Нами эту боль. Если военный дух Империи пробудится и приведет ее к славе – Мы разделим ее с вами. Если вы все будете соблюдать свой долг и, таким образом, духовно объединяясь с Нами, направите вашу силу на защиту государства, то наш народ будет радоваться мирной жизни, а слава Империи возрастет и станет светочем человечества…».