АНОНИМYС – Дело наследника цесаревича (страница 18)
– Мне кажется, Омати-сан по-настоящему привязана к тебе, – сказал коллежский советник. – Почему же она не удочерила тебя?
– Поэтому, – отвечала девушка чуть слышно.
Как думала Морико, хозяйка не удочерила ее как раз потому, что была слишком к ней привязана. Если бы Морико стала наследницей дела госпожи Омати, она сделалась бы очень хорошей партией. Ей не надо было бы становиться временной женой, чтобы скопить деньги на приданое, ее с удовольствием взял бы любой человек среднего сословия. Женихи роились бы вокруг, как мухи. Вероятно, Омати-сан боялась, что Морико бы не выдержала такого натиска, вышла замуж и уехала от нее.
– Любопытно, – сказал Загорский. – А ты знаешь, что госпожа Омати предлагала мне взять тебя в жены?
В комнате было темно, и лицо ее видеть он не мог, но почувствовал, что она вспыхнула.
– Я ей не говорира, – сказала девушка сердито. – Она сама.
– Тогда почему Омати-сан хотела выдать тебя за меня?
– Потому что судьба, – отвечала девушка еле слышно.
Женщины отличаются от мужчин не только устройством тела, но и отношениями с миром. Они, например, могут чувствовать судьбу. Наверное, хозяйка почувствовала, что Токуяма-сан – это ее судьба.
Загорский покачал головой. Как легко они бросаются словами! А он вот знает, что он совсем не тот, кто ей нужен.
– Ты тот, – она осторожно взяла его за руку и вдруг совершенно по-детски уткнулась губами ему в ладонь. Пробормотала неразборчиво: – Ты тот, и другого не будет.
У Загорского почему-то заболело сердце, и он не смог ничего сказать. Она погладила его по плечу и выскользнула из постели.
– Куда ты, – сказал он, – постой…
– Надо идти, – прошептала она, набрасывая кимоно, и в мгновение ока растворилась в темноте, только слабый шорох ее кимоно медленно затихал в воздухе, как будто опоздал последовать за своей хозяйкой.
Сердце болело всю ночь, и он так и не смог заснуть. Может быть, он делает что-то неправильно? Может быть, надо пренебречь своим долгом, своими обязанностями и остаться тут? Но как он останется, что он будет делать в этой богом забытой деревушке?
А если нет, тогда что? Вернуться с задания и забрать ее с собой, в Санкт-Петербург? Но что Морико там будет делать? Не говоря уже о том, что она будет видеть его раз в год, ведь командировки его поистине бесчисленны. Она окажется вдали от родины, от общества, от родного языка. Только он будет привязывать ее к русской земле. А если с ним что-то случится – а с ним, конечно, рано или поздно что-то случится, потому что всякому везению настает конец – так вот, когда с ним что-то случится, что будет делать она? Вернется на родину, потеряв из жизни бог весть сколько лет?
Тут Загорский встрепенулся. Да, собственно, о чем он? Что за мировые проблемы после одной проведенной ночи? Разве он романтический мальчик, который в каждой встреченной девушке видит идеал и любовь на всю оставшуюся жизнь? Нет-нет, об этом даже речи быть не может.
Подумав так, он проснулся. Над ним в полутьме склонился Харуки, который бормотал:
– Пора вставать, Токуяма-сан! Время не ждет!
Да кто его знает, это время, ждет оно или нет, думал Загорский, облачаясь в свой серый костюм. Наши представления о мире вообще довольно условны. Одни верят в Бога, и им кажется, что все мироздание проникнуто его промыслом, другие ни во что не верят, кроме денег, и для них сияние наличных затмевает все на свете. Третьи верят в доброго царя, четвертые – в свою особую миссию, пятые – еще во что-то. А между тем, если подумать, то всякая вера оказывается действенной, и каждому, в конце концов, дается по вере его. Другое дело, что часто дается вовсе не то, чего ты ожидал, или не в том количестве.
А во что, например, верит он, Загорский, и чего ждет он? Это крайне трудно определить: иногда ему кажется, что он ни во что не верит, и ничего не ждет. Это, конечно, не совсем так, но, наверное, близко к тому. А во что, в самом деле, должен верить дипломат и разведчик? В правоту политического руководства? В мудрость его высокопревосходительства? В то, что рано или поздно он выйдет в отставку и заживет где-нибудь на берегу теплого моря? А если даже и так, почему не отправиться к морю прямо сейчас? Тем более вот же, его приглашают…
– А где Морико? – спросил он, когда они сели завтракать рядом с горящим ирори.
– Морико и Омати-сан уехари по дерам, – отвечал Харуки, наворачивая так, что за ушами трещало.
У Загорского и у самого был недурной аппетит, но тут он перестал жевать. Как это – уехали? А он хотел попрощаться с ней… с ними. Японец отвечал, что если он хочет, то может написать им письмо и оставить прямо тут, на столе. Только письмо должно быть небольшим, потому что им надо спешить: через три часа в
– Значит, дальнейший путь наш пройдет морем, – задумчиво сказал коллежский советник.
Конечно, морем. Во всяком случае, до Осаки. Там уж, само собой, придется пересесть на мулов, но до Осаки – только морем. Путь неблизкий, больше четырехсот морских миль, так что плыть они будут трое суток. Но это все равно гораздо быстрее, чем по суше. Шхуна хорошая, хоть и небольшая, двухмачтовая, но на угольном моторе, так что от ветра они зависеть не будут – ну, разве что самую малость. И, кстати сказать, Харуки договорился, что их отвезут всего за три иены – это очень и очень немного по нынешней-то дороговизне.
Загорский только рассеянно кивнул: он думал, что написать в письме. Может быть, оно и вовсе не нужно, это письмо – кому, зачем? Но вспомнились ему горячие ее ладони, от которых исходит прохлада, вспомнились черные глаза… словом, вспомнилось все, все. И стало окончательно ясно, что нельзя просто так взять и уйти, хотя, может быть, именно этого она и хотела.
И тогда он вырвал у себя из записной книжки листок и, медленно, китайскими иероглифами, которые тут, в Японии, зовут «кандзи», написал.
«Дорогая Морико! Я вернусь…»
Это было, наверное, самое короткое письмо в его жизни. Строго говоря, это было даже не письмо никакое, а, скорее, записка. Почему он написал, что вернется? Разве он на самом деле собирался приехать сюда снова? Но почему же нет, почему бы ему не вернуться, пусть даже спустя много лет. Просто приехать – затем, чтобы еще раз увидеть ее. Или даже больше никогда не увидеть, а увидеть то место, где она жила когда-то, а потом почему-то оставила его. Самого Загорского, наверное, встретит на пороге чайного дома постаревшая Омати-сан, долго будет всматриваться полуослепшими глазами в его иностранную физиономию, но так и не узнает, или сделает вид, что не узнаёт.
Она спросит, не нужна ли господину гейша или временная жена, а он ответит… Что же он ответит? Он ничего не ответит, он просто скажет:
– А где Морико?
И тут она снова будет долго вглядываться в него и наконец скажет, что Морико вышла замуж и уехала отсюда прочь. Очень далеко уехала, на другой конец света. А куда именно, спросит он, где этот конец света? А она скажет, что не знает – вот как это далеко. И никому теперь туда не добраться, даже ему, да госпожа Омати и не советует. А вот лучше пусть возьмет у нее гейшу или временную мусумэ. Это совсем недорого обойдется господину, всего сорок иен за девушку и еще двадцать – за еду и кров. Она видит, что он русский, а они тут русских любят и всегда дают им хорошую скидку. А Морико уже давно уехала, и никто даже не знает, куда именно. Она вышла замуж и уехала, и теперь, наверное, очень-очень счастлива…
– Господин! – голос Харуки привел его в себя. – Господин, нам пора.
– Да-да, конечно.
Он поднялся из-за стола, скомкал листок с письмом, сунул его в карман пиджака. Помощник подхватил его саквояж, в другую руку взял узелок со своими пожитками, и они вышли на улицу.
Возле чайного дома, как застоявшийся конь, перебирал ногами рикша. С ним рядом стояла широкая плетеная повозка. Загорский поморщился: рикш надо было взять двух, на рикшах можно не экономить.
– Ничего, – сказал Харуки, – это хороший рикша, сирьный, он увезет даже двоих.
Рикша был обычный – тощий и зачуханный, однако другого выхода все равно не было, приходилось довольствоваться тем, что имеешь. Харуки помог хозяину загрузиться в коляску, сам сел рядом и что-то крикнул по-японски. Рикша кивнул и бодро побежал вперед. Повозка мягко покачивалась, слегка подпрыгивая на неровностях дороги, окрестности села неторопливо катились назад.
Очень гордый собой помощник рассказывал, как нелегко было найти двухместного рикшу. Раньше их было много, но потом, когда мужчины и женщины стали ездить вдвоем в одной коляске, все поняли, что это разврат, и двухместных рикш запретили. Однако некоторые еще работают, несмотря на запрет, и их можно взять на какой-нибудь особый случай.
Загорский не слушал трескотню помощника, он бездумно глядел на тощую жилистую спину рикши. Почему-то ему вспомнилось, что слово «рикша» по-китайски передавалось тремя иероглифами: человек, сила и повозка, а звучало не дз