АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 32)

Сосчитав до двадцати, Раскольников тоже встал из-за стола и последовал за ним. Такой шанс нельзя было упускать, он сам плыл ему в руки. Выйдя из кабаре, огляделся по сторонам. Фонари осветили знакомый полосатый пиджак, быстро движущийся в сторону рю Коленкур. Привычно скрываясь в тени, Раскольников двигался за Леграном.

Тот шел, не оглядываясь, но очень быстро, и Раскольникову пришлось поднажать, чтобы не отстать. Не доходя до рю Коленкур, Серж свернул направо, на авеню Рашель, Пройдя метров двести, вынырнул к кладбищу Монмартр. Решительным шагом Легран прошел через кладбищенские ворота и углубился во тьму.

Идти на погост не очень хотелось, но выбора не было. Спустя несколько секунд нога шпиона ступила на кладбищенскую землю. Луна зашла за тучи, вокруг стало совсем уж зловеще. Фонарей на погосте не было, или они просто не горели, так что воленс-ноленс пришлось сократить расстояние до объекта. Идти надо было в горку, но скорости Легран не сбавлял. В какой-то миг, видимо, что-то услышал и оглянулся на ходу. Но Раскольников успел спрятаться за надгробием. Приключение это нравилось ему все меньше и меньше.

Пройдя метров двести, Легран вдруг исчез из виду. Раскольников занервничал и остановился, надеясь услышать шаги объекта. Но вокруг было тихо. Тогда он, боясь упустить Леграна, рванулся вперед. Огляделся. Ничего, кроме могил. Ни единой души вокруг.

Уже поняв, что окончательно упустил Леграна, слева от себя он вдруг услышал тихий свист. Луна выглянула из-за туч, и Раскольников увидел сидящего на огромной могильной плите белобрысого студента. Тот кивнул ему головой.

— Вы не меня ищете случайно? — спросил он по-русски.

Раскольников сделал удивленное лицо.

— Экскюзэ́ муа… Жё нё парль па рус…[34]

Серж усмехнулся, поднимаясь с камня.

— Милостивый государь, вы отвратительно говорите по-французски. А свиное рыло безошибочно выдает в вас большевика. Так что не надо мне морочить голову, я этого очень не люблю.

Легран надвигался на Раскольникова во тьме, страшный, как привидение. Стало ясно, что придется либо ввязываться в драку, либо задать латáты. Драка Раскольникову совсем не улыбалась. Правда, Загорский вернул ему финку, но у Леграна мог быть револьвер. Нет, видно, придется бежать — как ни крути, а жизнь дороже.

Однако сбежать ему не удалось. Кто-то очень сильный цепко взял его под руки с двух сторон. Раскольников закрутил головой — по бокам стояли господа, сидевшие с Леграном в кабаре. Один их них выудил из кармана филера финку и швырнул ее прочь.

— Поговорим? — сказал Легран, подойдя вплотную, и Раскольников почувствовал, как в лоб ему уперлось пистолетное дуло, холодное, как могила…

Глава четырнадцатая. Слуга черной богини

Загорского разбудил осторожный стук в дверь. По привычке он проснулся мгновенно, рука легла на пистолет, спрятанный под подушкой. Впрочем, нет. Лечь-то она легла, но никакого пистолета на месте не обнаружилась.

Однако и воры тут, в Поднебесной, промелькнула в голове шальная мысль, пистолету прямо из-под подушки ноги приделали. Но уже в следующий миг он все вспомнил — он не в Китае и не в России даже, а во Франции, в гостях у князя Юсупова. Служебное оружие дипкурьера он сдал, и теперь из всего вооружения у него — только зубы и ногти. С другой стороны, как говорит Ганцзалин, был бы Загорский, а пистолет найдется.

Робкий стук снова повторился. Нестор Васильевич глянул на часы. Однако уже восемь утра. Все приличные старички его лет спят мало, а он по-прежнему готов вставать сколь угодно поздно. Видимо, он неприличный старичок. Если вообще старичок. Возможно, старость каким-то странным образом отсрочила свой приход. Может быть, свою роль сыграли даóсские практики, которыми Нестор Васильевич занимался с юности, может быть, активный образ жизни.

— Это не жизнь никакая, а скачки с препятствиями, — жаловался Ганцзалин. — Полдня мы бегаем за врагами, полдня — от врагов.

— Ничего, — отвечал Загорский, — зато когда придет время свидания с Яньвáном[35], ты предстанешь перед ним здоровый и бодрый, как огурчик.

Ганцзалин на это заметил в совершенно русском духе, что в гробу он видел Яньвана, а также бодрость и здоровье, если за это приходится платить такую цену. Люди почтенные вроде них с хозяином должны проводить остаток лет в занятиях тоже почтенных и неторопливых, то есть в покойном окружении юных красоток, а не скача, как призовые кони, из одной страны в другую.

От воспоминаний Загорского отвлек третий стук в дверь, чуть более настойчивый, чем первые два. Тут надо сказать, что, много лет изучая Китай и общаясь с носителями древней культуры, он и сам кое-что от них усвоил. Например, принцип недéяния, он же увэ́й. Обычно иностранцы думают, что недеяние состоит в том, чтобы ничего не делать. Тяжелая и грустная ошибка, друзья мои! Увэй состоит не в том, чтобы лежать на берегу и ждать, пока мимо проплывет твой собственный труп. Увэй означает, что не нужно делать ничего, противоречащего естественному ходу вещей.

Но как же определить, что соответствует естественному ходу вещей, а что ему противоречит? В этом и состоит основная проблема, которую многие пытаются, да не могут решить до конца жизни. Так или иначе, практический смысл всей этой философии состоит в том, что не нужно торопиться там, где можно не спешить. Именно поэтому Загорский не торопился откликаться и открывать дверь. Это испытанный китайский способ — если притаиться и ничего не делать, проблема, может быть, рассосется сама собой.

Судя по тому, что постучали в четвертый раз, проблема рассасываться категорически не желала. Загорский выскользнул из кровати, прыгнул в брюки, накинул пиджак и громко сказал: «Прошу!»

Дверь открылась. На пороге стоял маленький нелепый человечек с неловкими, как у марионетки, движениями. Он держал голову слегка набок и улыбался жалкой и в то же время хитроватой улыбкой. Увидев Нестора Васильевича, он рухнул на колени и замер, виновато склонив голову вниз. Нестор Васильевич разглядывал незваного гостя с некоторым любопытством. Наконец человечек поднял голову. В глазах его блестели слезы.

— Ваше сиятельство… — прошептал он. — Ваша светлость…

И снова умолк, умоляюще глядя на Нестора Васильевича.

— Если вам непременно хочется меня титуловать, то обращайтесь ко мне просто — ваше превосходительство, — холодновато сказал Загорский. — Это будет соответствовать моему чину согласно табели о рангах Российской империи.

— Ваше превосходительство, — сказал человечек, — убейте меня.

— С удовольствием, — кивнул Загорский, — однако для начала представьтесь, кто вы и почему беспокоите меня в такую рань.

— Я — Буль, — отвечал человечек, — тот самый злосчастный Буль, о котором вы наверняка много слышали. Изволите ли видеть, я наполовину русский, наполовину датчанин и наполовину британец…

— Всего, таким образом, в вас одного вмещается целых полтора человека, — прервал его Нестор Васильевич, который был силен в математике еще со времен кадетского корпуса. — Вас бы надо показать Эйнштейну или другому понимающему человеку, вы же просто опровергаете все законы физики.

— Вам угодно смеяться надо мной, — горько заметил Буль, — а между тем я пришел покаяться в тяжелейшей своей вине.

Загорский осведомился, по какому именно обряду желает он каяться — православному, католическому или протестантскому. Или, может быть, господин Буль имеет в себе еще и четвертую половину — еврейскую?

— Это было бы не совсем удобно, — заметил Нестор Васильевич, — в иудейской традиции я не силен и едва ли могу заменить вам хорошего раввина.

Несколько сбитый с толку Буль сказал, что под покаянием он имел в виду раскаяние, и спросил, должен ли он и дальше стоять на коленях?

— Как вам будет угодно, — любезно отвечал Загорский. — В душе я демократ и не смею ограничивать вашу свободу. Если вам нравится, вы вольны даже лечь на живот или на спину. Подлинная свобода ведь проявляется не в позе, а в состоянии ума, не так ли?

После таких обескураживающих слов Буль все-таки почел за лучшее подняться с колен на ноги. Возведя очи горе́, он начал рассказывать, как трудно ему иметь дело с людьми. Он, видите ли, с детства рос под пятой деспотического отца…

— Понятно, — прервал его Загорский. — Отец ваш был домашним тираном, мать нежной и прекрасной, вы мечтали убить отца и заменить вашей матери мужа. Эту историю неоднократно пересказывал доктор Фрейд, ничего нового в ней нет. Я вам не мать и не отец. Отвечайте, зачем вы явились ко мне?

Упавший духом Буль сказал, что он просто хотел извиниться за инцидент с багажом его превосходительства. Он имеет в виду тот печальный эпизод, когда в руки ему само собой упало удостоверение Загорского. Он понимает, что прощения ему нет и быть не может, но он хотел бы всеми фибрами своей души…

— Довольно, — сказал Загорский. — Вы прощены.

Обескураженный такой решительностью, слуга замер, моргая глазами.

— Что-то еще? — осведомился Нестор Васильевич. — Может быть, желаете моего благословения?

Не выдержав столь ядовитого сарказма, Буль бросился вон из комнаты и едва не сбил с ног Юсупова.

— Доброе утро, любезный друг! — сказал князь. — Как вам спалось нынче ночью?

— Благодарю, я спал как младенец, — отвечал Загорский.

— Буль сообщил вам, что мы ждем вас на завтрак?