АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 31)

— Вы полагали, что за мной следить не так опасно, потому что Легран может вас убить, а я — нет, — закончил за него Нестор Васильевич.

Раскольников повесил голову: ну да, примерно так он и думал.

— И ошиблись, — наставительно заметил Загорский. — Никогда нельзя недооценивать подлость. Она может обнаружиться даже в лучших представителях рода человеческого. Кстати сказать, кого Хаммер подозревает? Кто, по его мнению, мог организовать вывоз картин из СССР?

Антон Валерианович отвечал, что крупнейшим собирателем произведений искусства в Европе, безусловно, является Гюльбенкян.

— Гюльбенкян? — переспросил Загорский с интересом. — Нефтепромышленник?

Раскольников кивнул. Нестор Васильевич хмыкнул. Галуст Гюльбенкян был чрезвычайно заметной фигурой в деловых кругах Европы и Азии. Один из богатейших людей мира, бенефициар и акционер крупнейших компаний и банков, создававший и разрушавший корпорации. Зачем бы такому человеку ввязываться в полуподпольную торговлю предметами искусства?

— Он коллекционер и ценитель, — отвечал Раскольников.

То есть работает на себя? Но для чего тогда ему второстепенные картины и антиквариат второй руки? Раскольников полагал, что для покрытия расходов. Вещи второго ряда можно будет с выгодой перепродать. И еще…

— Что еще? — живо переспросил Загорский.

Хаммер считает, что Советы готовы предложить Гюльбенкяну картины по минимальной стоимости. Им от него нужны не только деньги, хотя и деньги, конечно, тоже. Они надеются через него выйти на мировой рынок торговли нефтью. А там чем черт не шутит, и вовсе преодолеть торговое эмбарго, которое на СССР наложил Запад. Но Гюльбенкян, возможно, хочет картины на своих условиях, то есть без всяких условий со стороны большевиков.

— Любопытная мысль, — кивнул Нестор Васильевич. — Если взять эту версию за рабочую, можно предположить, что наш неуловимый мсье Легран пасется где-то неподалеку от финансиста и мецената Гюльбенкяна. Это зацепка. Вряд ли, впрочем, Легран и нефтепромышленник общаются напрямую. Наверняка есть какой-нибудь посредник. В любом случае, вам следует нарезать вокруг армянского нефтепромышленника широкие круги — рано или поздно в ваши сети попадется что-то интересное. Я же, в свою очередь, постараюсь подобраться к Гюльбенкяну с другой стороны. Одним словом, теперь мы с вами делаем одно дело и с этого момента можем считаться союзниками. Вы где обосновались?

Загорский и Раскольников обменялись адресами, после чего Нестор Васильевич поинтересовался, есть ли у Антона Валериановича деньги?

— Кое-что есть, — отвечал тот, немного напрягшись. — Вам нужны деньги?

— Деньги нужны всем, — отвечал Нестор Васильевич, — но я сейчас не об этом. У вас был трудный день — и более того, трудный месяц. Хотите совет? Сходите в какое-нибудь злачное заведение, развейтесь немного. Какой-нибудь ресторан, гм… или, например, в «Мулен Руж».

Раскольников насторожился: почему именно в «Мулен Руж»? Там, говорят, красивые девушки, отвечал Загорский, а ничто так не улучшает настроения, как созерцание красоты. Собеседник поглядел на Нестора Васильевича испытующе: не издевается ли тот над ним. Но Загорский был совершенно серьезен: «Мулен Руж» — это именно то, что требуется усталому детективу. Разве Антон Валерианович не читал шпионских романов? Агент после удачно проведенного дня непременно отправляется в какое-нибудь злачное заведение. Девушки, коктейли, музыка — это именно то, что сейчас прописано Раскольникову.

— Хорошо, — кротко кивнул тот, — раз вы говорите, я пойду.

— Желаю вам весело провести время, — напутствовал его Загорский. — Однако не теряйте бдительности.

Раскольников поклонился и пошел прочь. Но, сделав пару шагов, остановился и снова повернулся к Нестору Васильевичу. Очевидно, его мучила какая-то неотступная мысль.

— Могу я задать вам один вопрос? — под слабым светом уличного фонаря физиономия его почему-то показалось Загорскому лицом мертвеца.

— Разумеется, — любезно отвечал Нестор Васильевич.

Тот смотрел на него неподвижно. Секунды текли, и можно было решить, что он передумал. Наконец Раскольников все-таки встрепенулся и, волнуясь, спросил:

— Скажите, если бы я не открылся вам, вы бы на самом деле изрезали меня на тысячу частей?

Загорский безмятежно улыбнулся: все в руце Божией. Раскольников заморгал ресницами и уныло удалился во тьму. Нестор Васильевич смотрел ему вслед. Странное зрелище представлял собой этот молодой человек, по уши увязший в таком малопочтенном деле, как слежка и шпионаж. Строго говоря, шпионом считался и сам Загорский. Однако в первую очередь он был детектив и дипломат, и уж только потом — шпион. И, кроме того, шпионством своим он не злоупотреблял и никогда не шпионил в интересах богатых американских дядюшек.

Раскольников же, нырнув во тьму, в самом деле направился в знаменитое на весь свет кабаре «Мулен Руж». Вновь открывшееся четыре года назад, кабаре, как в старые добрые времена, привлекало художников, аристократов, буржуа и легкомысленных иностранцев. Тут можно было встретить принца Уэльского, которому, по легенде, когда-то звезда канкана Ла Гулю крикнула «Эй, Уэльс! С тебя шампанское!», а можно — банду итальянских мафиози, чувствовавших себя неуютно среди такого количества безоружных людей.

Великая война была забыта. Зал кабаре вновь сиял электрическими огнями, веселые девушки выбегали на сцену, а оттуда в зал, взметывали белые и пестрые свои платья вверх, вскидывали ногу выше головы и, схватив ее ручкой, удерживали, чтобы потом с криком упасть в шпагат прямо на сцену. И снова поднимались, и публику обжигал чувственным огнем бешеный канкан, и из кружев на вас глядел вельзевул.

Раскольникову повезло. Он, сам того не зная, попал на представление восходящей звезды. Чернокожая, ослепительно красивая и гибкая, как змея, она выбежала на сцену в коротком белом платье и под легкомысленную музыку стала удивительным образом вращать бедрами и извиваться. В какой-то миг она сбросила с себя платьице, и зал грянул от восторга. Танцовщица оказалась почти голой! Впрочем, нет, не так. Она была более голой, чем если бы просто сняла с себя все. Небольшой шелковый белый треугольник прикрывал ее живот и то, что ниже, запястья охватывали манжеты, на бедрах красовались подвязки, на голове высилась диадема с белыми перьями. Все остальное было голым.

Но, кажется, даже не эта обнаженность, не открытое всем взорам тело так восхищали публику, и даже не эротичные извивы, а нечто совсем другое. Что же это было? Раскольников сидел, сдвинув брови, и молча глядел на это чудо. И вдруг его озарило: глаза! Именно глаза делали ее такой желанной. Они сияли, как две звезды, в них отражалось ночное небо.

Скажите, отчего таких девушек можно увидеть только в кабаре или на экране кинотеатра? Почему они не ходят по улицам? Впрочем, зачем им ходить, они не ходят, а ездят в дорогих машинах. Вот и Раскольников, имей он машину, тоже бы возил на ней эту чернокожую красавицу, как редкую, драгоценную птицу, скрывая ее от жадных взглядов толпы. О, если бы ему такую девушку! Он отдал бы все, что у него есть, черту бы душу заложил. Ведь такие красотки, конечно, не умеют любить, они умеют только продаваться. Но нет, невозможно, не видать ему черного ангела, как своих ушей, подобные девушки могут принадлежать только очень богатым людям, вроде Галуста Гюльбенкяна.

Номер кончился — и танцовщица исчезла. В зале сразу стало темнее, и вместо радости Раскольников чувствовал теперь какую-то обреченность. Он мрачно огляделся по сторонам, словно искал, куда бежать, и вдруг замер. Через столик от него сидела небольшая компания: трое русских, похожих на офицеров в отставке, и Серж Легран в полосатом черно-желтом пиджаке. Секунду Раскольников вглядывался в него, не веря своим глазам. Быть того не может, неслыханная удача! Он исходил весь Париж, пытаясь напасть на след Леграна, а тот сидит в двух шагах здесь же, в кабаре «Мулен Руж».

Появись здесь сейчас Загорский, он бы очень удивился, обнаружив рядом с Леграном своих знакомых налетчиков из поезда — тех самых, на которых он натравил немецких штурмовиков. Да и вообще присутствие Нестора Васильевича было бы тут очень к месту: он сразу бы сообразил, что делать. Может быть, устроил какую-то хитрую провокацию, так что всю четверку забрали бы в полицию, может, сделал что-то еще. Раскольников же ничего не мог придумать, только сидел и смотрел на Сержа.

В какой-то миг тот почувствовал на себе чей-то взгляд и быстро обернулся. Раскольников еле успел отвернуться к сцене, где уже начался следующий номер. Лицо он сделал одновременно восторженное и отстраненное, чтобы казалось, что он целиком и полностью увлечен танцем. Раскольников глядел на сцену, а щеку его обжигал внимательный изучающий взгляд Леграна. Впрочем, он не особенно волновался — Серж его не знал, не должен был знать. Спутники же Леграна и вовсе смотрелись хмельными гуляками. «Во чужом пиру похмелье», — почему-то вспомнилась ему старая присказка. В чьем пиру сидит сейчас он сам, опьянен ли этой блистающей жизнью, и каким окажется его похмелье?

Легран наконец отвернулся, кажется, успокоенный видимым равнодушием Раскольникова. Тот, однако, продолжал незаметно коситься в его сторону, не поворачивая при этом головы. Минут через десять Легран встал, сердечно попрощался с товарищами и направился к выходу.