АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 28)

— Гражданская война, увы, длилась совсем недолго, — отвечал Загорский. — Повоевали — и пóлно. То же касается всенародного подъема. Сила солому ломит, как сказал бы мой помощник. Когда людей ставят строем и расстреливают каждого второго, это, вóленс-нóленс[33], производит впечатление на самые горячие головы. А русский мужик, как известно, крепок не головой даже, а задним умом. Впрочем, у большевиков тоже не все гладко. После смерти Ленина там идет борьба за власть. Основные фигуры в этой схватке — предсовнаркома Рыков, генсек Сталин и Лев Троцкий, который до последнего времени был наркомом по военным и морским делам и председателем реввоенсовета СССР. В начале года он был снят с этих должностей и ушел в глухую оппозицию к Сталину. Тем не менее среди коммунистов Троцкий пользуется большим авторитетом, и захоти он совершить переворот, не исключено, что его ждет успех.

— Рыков, Троцкий, Сталин — кто бы ни победил, легче народу от этого не станет, — грустно сказал князь.

— Легче не станет, но может стать тяжелее, — возразил Нестор Васильевич. — Троцкий обладает решительным и жестоким характером, но все его поступки на виду. А Сталин — темная лошадка. Кажется, в его характере есть нечто от вурдалака.

— Что такое «вурдалак»? — оживилась Хуби.

Вурдалак, объяснил Загорский, это разновидность упыря. Однако от собственно упыря отличается тем, что упырь пьет кровь живого человека, а вурдалак промышляет на кладбище. Есть опасность, что Сталин чужими руками превратит Россию в кладбище, а сам будет питаться мертвечиной.

Юсупов посмотрел на Загорского с некоторым удивлением: откуда ему так много известно?

— У меня надежные источники, — улыбнулся Нестор Васильевич.

— Теперь я понимаю, почему вы решили уехать из России, — сказал князь задумчиво. — Однако не возьму в толк, почему вы решились на это только сейчас…

Загорский пожал плечами: человек — самое загадочное животное из всех. Понять его побуждения и поступки обычно не может даже он сам, что же говорить об окружающих? Впрочем, с ним, Загорским, несколько проще. Он — человек уже немолодой, все достояние его осталось в России, ему было непросто бросить все и решиться уехать. Но он все-таки решился.

— Не жалеете? — спросил князь.

— Пока еще не успел, — улыбнулся Загорский. — Я только вчера приехал.

Хотя беседу они вели по-французски, но Хуби довольно скоро наскучило слушать «эти русские разговоры», и она, расслабленная шампанским и благодетельным летним теплом, задремала прямо на кушетке.

— Где вы устроились? — спросил Юсупов.

— Ночь я провел в гостинице, но это мне не очень подходит, — отвечал Загорский. — Завтра думаю поискать какую-нибудь недорогую квартиру или комнату.

Юсупов посмотрел на него и улыбнулся.

— К чему же такие сложности? Живите пока у меня…

Нестор Васильевич засомневался — удобно ли?

— Удобно, — отвечал князь. — Дом у меня небольшой, но компатриоту всегда найдется в нем комната. Было время, когда мы с женой, слугами и еще целой кучей соотечественников жили в двухкомнатном гостиничном номере. Голландский посланник, явившийся ко мне, был весьма фраппирован этой цыганской оравой.

— Что ж, не могу отказаться от такого искреннего предложения, — засмеялся Загорский, и на душе у князя почему-то стало легко и хорошо.

Глава двенадцатая. Внезапное разоблачение

Строго говоря, дом князя был не дом никакой, а только часть особняка на рю д'Облигадó. Там жил некий загадочный русский художник, который сдал семейству Юсуповых первый этаж, где оно и расположилось со всеми возможными в таких обстоятельствах удобствами. Знакомить Загорского с хозяином дома князь отчего-то не захотел, да Нестор Васильевич и не стремился.

Разумеется, первой, кому был представлен новый друг Феликса Юсупова, стала жена князя Ирина Александровна, княжна императорской крови и племянница последнего российского самодержца Николая Второго. Человек неискушенный решил бы, что в ее чертах было нечто от грузинских княжон: густые, почти прямые брови, прямой нос, пожалуй, немного тяжеловатый подбородок, длинная шея, гордая стать. Однако Загорский легко рассмотрел в ней типично англосаксонские черты ее предков из британского королевского дома.

Когда она подала руку Загорскому и улыбнулась, вся эта строгость куда-то исчезла, осталось лишь сердечное очарование молодой и очень доброй женщины.

— Я рада, господин Загорский, что у Феликса появился такой друг, — сказала она. — Чувствуйте себя, как дома.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, княгиня, — отвечал Нестор Васильевич.

— Его превосходительство действительный статский советник присмотрит за мной, чтобы я не слишком увлекался новыми прожектами, — шутливо заметил Феликс. — Кстати, Нестор Васильевич, вы по какому ведомству служили?

— По дипломатическому, — отвечал Загорский.

Княгиня заметила, улыбаясь, что это сразу видно. Тут Юсупова позвали к телефону, и он оставил жену наедине с Загорским.

— Надеюсь не обременять вас слишком долго, — сказал Нестор Васильевич. — Только до той поры, пока не подыщу квартиру.

Ирина Александровна улыбнулась: оставайтесь, сколько вам угодно, мы будем только рады. И Феликс развлечется, ему, кажется, в тягость уже все эти бесконечные деловые разговоры с людьми, которых он видит каждый день, он ведь скучает по России.

— Мы все скучаем, — отвечал Загорский серьезно, — даже я, хотя только на днях ее покинул.

Он любовался княгиней и вспоминал о персонажах Льва Толстого, о всех этих графах и князьях, которые странным образом умудрялись объединять в себе сильные душевные порывы с какой-то необыкновенной добротой и веселостью. Вот чем отличается граф Толстой от Достоевского. Герои Толстого — аристократы, люди в самой своей основе гармонические, для них естественно хорошее расположение духа. Герои же господина Достоевского — все сплошь разночинцы, какие-то подпольные существа, нервические, желчные и склонные к преступлению. В них если и образуется что-то доброе, то растет с таким неимоверным трудом, что, кажется, уж проще было бы ему и вовсе умереть.

Однако в конечном итоге победили не аристократы Толстого и даже не разночинцы Достоевского. Победило нечто и вовсе третье, которому и название подобрать трудно, кроме того, которое они сами себе дали — угнетенный класс. На что способен этот класс, перестав быть угнетенным, ясно стало в революцию и Гражданскую войну. Сейчас, правда, этот заклейменный проклятьем класс снова стали угнетать, но теперь уже не сословным, а идейным и бюрократическим образом. Может быть, спустя десятилетия такая тактика возымеет результат, и Россия понемногу цивилизуется. А, может быть, и нет уже, может быть, всему конец, который рано или поздно наступает любой вещи на земле, пусть даже и такой неизмеримо огромной, как его несчастная родина.

— А вы очень понравились моему мужу, — как бы между делом заметила Юсупова. — И знаете, я почти ревную.

Она говорила это шутливым тоном, но Загорский уловил легкий тревожный блеск в ее глазах.

— О, тут вы можете не беспокоиться, — сказал Нестор Васильевич. — Каюсь, пару раз я уводил жен у мужей, но ни разу не было такого, чтобы я отбил мужа у жены.

Ирина Александровна засмеялась, и тревога в глазах ее исчезла. Он и правда умен и обаятелен, думала она, с симпатией глядя на гостя. Сколько, интересно, ему лет — пятьдесят, пятьдесят пять? Впрочем, это неважно.

Да, это неважно, думал Загорский, важно, что судьба уже свершилась — все, что можно было сделать, сделано, все, кто должны были оказаться рядом, уже оказались. Все остальное — лишь мимолетные, хоть и волнующие тени, возникающие и исчезающие на заднике театра, называемого жизнью. И это не говоря уже о том, что он, Загорский, несмотря на всю свою везучесть, навлекает на близких своих несчастье. Видимо, действует закон сохранения энергии: если где-то чего-то прибыло, значит, где-то чего-то убыло. Особенно не везет близким ему женщинам.

— Вот и глупости, — сердито отвечал Ганцзалин, когда перед выездом за границу хозяин поделился с ним этими своими соображениями. — Дело совсем не в вас. Взять, например, меня. Я с вами сколько уже лет, а все жив-здоров.

— Да, но ты не женщина, — возразил Нестор Васильевич.

— И очень хорошо, — отвечал помощник, — потому что если бы я был женщиной, вам пришлось бы на мне жениться.

Загорский ничего на это не ответил, но остался при своем мнении. Точнее сказать, при своих сомнениях…

— Расскажите, что происходит в России, — попросила княгиня.

Гость открыл уже было рот, но тут на пороге возник Юсупов, белый, как простыня. Княгиня посмотрела на него с тревогой. Что-то случилось, милый?

— Все в порядке, дорогая, — каким-то деревянным голосом сказал князь. И, не глядя на Загорского, вымолвил: — Нестор Васильевич, позвольте вас на пару слов?

Загорский слегка нахмурился, но тем не менее поднялся и вышел из гостиной. Юсупов, по-прежнему глядя куда-то вбок, попросил гостя следовать за ним. Они прошли в комнату, которую хозяева отвели соотечественнику, столь внезапно появившемуся на горизонте. Загорский по знаку Юсупова прошел вглубь комнаты, князь же остановился у двери.

— Милостивый государь, — сказал он хмуро, — во-первых, хочу принести вам свои извинения. У меня есть слуга по имени Буль. Он редкий дуралей, но любит меня и мою семью, поэтому я и держу его. Буль очень часто служит источником неприятностей для нас, поскольку забывает выполнять мои приказания и, напротив, делает то, о чем его не просят. Так случилось и в этот раз: движимый желанием услужить, он взялся разбирать ваш багаж. Но в этот раз, кажется, тем самым спас нас от больших неприятностей. Потому что среди вашей одежды нашел вот это.