АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 27)

Осушив стопку залпом, удивительная пришелица повелела, чтобы князь изготовил ей кокошник и пятнадцать платьев. И еще десять платьев следовало пошить для ее компаньонки, маленькой австрийской баронессы, которую ее покровительница ласково звала кретинкой.

Князь понравился Хуби, и она пригласила его в гости. Юсупов счел невозможным отказать такой перспективной клиентке и через несколько дней явился к обеду. Хуби, украшенная кокошником, лежала в постели, а князя встретила криками «Здравствуй, святая Русь, давно мечтала с тобой познакомиться поближе!»

Дальнейший разговор происходил в тех же примерно тонах. Под конец аудиенции мадам Хуби потребовала, чтобы татарский князь, как она его называла, сплясал ей танец с кинжалами.

Тут стоит заметить, что Феликс Юсупов с юности имел склонность к разным проделкам: о некоторых впоследствии даже вспоминал с легким стыдом. На этом фоне танец с кинжалами показался ему забавной игрой, не более. И он действительно пустился в пляс с самой свирепой физиономией, размахивая кинжалами и при удобном случае метко бросая их в антикварные предметы, которые наполняли дом Хуби.

После этого случая князь и Хуби крепко сдружились. Миллионерша стала называть его «Мон пти пранс»[31] и взяла под свое покровительство. Она заказывала в его модельном доме всякого рода наряды и беспрестанно зазывала Юсупова в гости, жалуясь, что ей все время скучно.

Союз между русским аристократом и египетской богачкой, в котором, надо сказать, не было и тени чувственности, немало позабавил парижский свет. Но князь в этой истории имел свой расчет. Тиранический характер Хуби не стишком-то ему докучал — она, как всякая скоробогачка, испытывала к аристократам смешанное чувство ненависти и благоговения. Сам же Юсупов легко выносил капризы египтянки: у него была железная закалка, которую он получил, общаясь со сливками русской аристократии, в том числе и с членами императорской фамилии.

Вот и сегодня, поцеловав жену и дочь, он совершенно спокойно отправился в гости к Хуби. Ни интуиция, ни сердце не подсказывали ему ничего неожиданного…

Однако неожиданное началось уже при входе в дом. Хуби, по своему обыкновению, не вышла встречать гостя, но это Юсупова не удивило. Странно было другое: вышедший мажордом громко объявил, что госпожа занята и его высочеству придется подождать. Чем таким, интересно, занята Хуби, что заставляет своего любимца, своего маленького принца ждать аудиенции, как какого-нибудь американского торговца. Вероятно, тут было что-то совсем необычное.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Спустя пятнадцать минут мажордом снова вышел и торжественно пригласил Феликса проследовать в гостиную. Тот чуть заметно пожал плечами и проследовал.

— О, святая Русь припожаловала! — воскликнула Хуби. Она возлежала на огромной оттоманке, сделанной по специальному заказу из особо прочных сортов дерева. Рядом с оттоманкой стояло серебряное ведерко со льдом, из которого вожделеюще глядели на князя бутылки с шампанским. — Где вы были все это время, мой дорогой Чингис-хан? Вы совсем не балуете меня своим вниманием.

Юсупов, по обыкновению улыбаясь, отвечал, что он занимался делами и семьей. А что он не балует ее вниманием — это, во-первых, неправда, во-вторых, главное, чтобы она не оставляла своим попечением его и его модельный дом.

— Какие все-таки вы, аристократы, своекорыстные, — поморщилась Хуби. — Вам лишь бы денег подавай, а там хоть трава не расти.

Юсупов остроумно отвечал на это, что аристократы являются плотью от плоти человечества, а страсть к деньгам заповедал человечеству не кто иной, как князь мира сего. Помните куплеты Мефистофеля: «На земле весь род людской чтит один кумир священный, он царит над всей вселенной, тот кумир — телец златой»? Неужели же они пойдут против установленного порядка? Кто они после этого будут — революционеры или даже большевики, но уж никак не аристократы.

— Вы — хитрый азиат, как писал ваш поэт Блок, всегда вывернетесь, — отвечала Хуби, делая знак слуге, который мгновенно вынул из ведерка шампанское, аккуратно и быстро откупорил его и налил золотую пенящуюся амброзию в циклопических размеров бокал.

Она кивнула, слуга налил и князю, тот слегка поднял бокал в знак приветствия.

— На здоровье! — провозгласила Хуби и опрокинула в себя шампанское, как опытный алкоголик.

Князь, однако, вино лишь слегка пригубил и поставил бокал на резной столик красного дерева.

— Вы там возитесь со своими фаустами и мефистофелями, а у меня, между тем, есть потрясающие новости, — продолжала Хуби, колыхнувшись на кушетке всеми своими неимоверными телесами.

— Какие же это новости? — осведомился князь.

— У меня появился новый чичисбе́й![32] — и египтянка поглядела на Юсупова с таким торжеством, как если бы речь шла о новой собачке.

Юсупов удивился: вот как? Что же такое этот новый чичисбей, и согласована ли его кандидатура с мужем Хуби?

На такой бестактный вопрос Хуби гордо отвечала, что она современная женщина и чичисбеев заводит, ни у кого не спросясь. Захочет — завтра же дом будет набит чичисбеями, как улей пчелами, в каждой комнате, не исключая туалетной, будет сидеть по прекрасному юноше.

— Хорошо, — с легким нетерпением сказал князь, — покажите же, наконец, и мне вашего прекрасного юношу.

Хуби поглядела на него с гордостью, потом кивнула слуге: позови. Слуга исчез и спустя полминуты явился с удивительным господином. Прекрасным юношей оказался человек лет пятидесяти, весь седой, но с черными бровями. Лицо чуть удлиненное, черты ясные, твердые, аристократические. Одет он был с необыкновенным вкусом и утонченностью, серо-зеленый костюм его казался сложной смесью традиционности и последних модных веяний. Ощущение благородства и изящества исходило от гостя, только в прическе царило легкое буйство, впрочем, на свой лад тоже весьма элегантное.

— Ваш соотечественник господин Загорский, только что приехал из самого сердца России, — торжественно заявила Хуби.

Загорский и князь сердечно пожали друг другу руки. Нестор Васильевич чем-то напомнил Юсупову великого князя Дмитрия, с той только разницей, что Загорский был старше лет на двадцать. Кроме того, глаза нового знакомого, в отличие от несколько водянистого взора великого князя, полны были силой и энергией, горели необыкновенным умом и проницательностью. Так или иначе, но смотреть на Загорского было приятно.

Далеко не всякий бы понял это платоническое любование. Известно, что любая почти дама, будучи уверена в своей красоте и неотразимости, тем не менее способна оценить красоту другой женщины. Среди мужчин же такое встречается довольно редко. Но Юсупов понимал мужскую красоту и умел отдать ей должное. Красота Загорского, в отличие от несколько безжизненной красоты князя Дмитрия, была красотой мужественной и ясной. Обменявшись с новым знакомым парой незначительных фраз, Юсупов понял, что перед ним, кроме прочего, человек не только светский, но и очень умный. Разумеется, такой человек не был и не мог быть никаким чичисбеем даже у Хуби. Тогда что ему нужно в доме у взбалмошной богачки? Может быть, деньги? Загорский только что из совдепии, вряд ли у него достаточно средств. По виду, правда, нельзя сказать, что он нуждается. Впрочем, русское дворянство всегда умело держаться с достоинством, даже в самые трудные дни. Вот и Загорский так же. Ничего нельзя прочесть в этих загадочных глазах — ну, разве что их хозяин вдруг позволит. Как знать, может быть, костюм этот он вчера вечером снял с богатого французского буржуа, с которым встретился в темном переулке?

Подумав так, князь Феликс не смог сдержать улыбки.

Они переместились в сад, окружавший дом Хуби. Нестор Васильевич и князь расположились в удобных плетеных креслах, египтянка по-прежнему возлежала на кушетке, только другой, предназначенной как раз для улицы. Подали еще шампанского, и слишком изобильные, на взгляд Юсупова, закуски.

— Нестор привез последние новости из России, — сказала Хуби. — Говорят, в вашем доме нашли тайник с драгоценностями.

Загорский добавил, что из петербургского дома князя большевики сделали музей и в музее этом демонстрируют его же собственные картины и антиквариат!

Да, что-то такое Юсупов слышал. Впрочем, это не худший вариант — может, так его собственность лучше сохранится. Если бы большевики спросили у него самого, возможно, он бы не возражал.

— Если бы большевики стали спрашивать разрешения у всех ограбленных, им пришлось бы выплачивать компенсацию, — веско заметил Нестор Васильевич. — А у них на это нет денег.

Юсупов только головой покачал: невозможно понять, как они додержались до сих пор. Сначала предсказывали, что красные падут в полгода, потом в год, в три. Когда все-таки они падут, как полагает Нестор Васильевич? Загорскому не хотелось бы огорчать князя, но падут они, похоже, очень и очень не скоро. Все дело в том, что большевикам достался слишком терпеливый народ. Народ этот готов терпеть голод, холод, унижения, издевательства и прямое истребление. Как пророчески заметил в свое время Пушкин: «К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь».

Юсупов заспорил неожиданно горячо. Как это — готовы терпеть? А всенародный подъем против коммунистов, а бунты, а Гражданская война?