Анни Юдзуль – Три письма в Хокуто (страница 43)

Больше никого вокруг не было. Он остался один.

В приступе лихорадочной решимости он обернулся туда, где, как помнил, должна была быть дверь, и тут на него обрушился удар.

Двоих оперативников дверь выплюнула по очереди, и следом грубые руки бармена выбросили тело полубессознательного Уайтблада наружу. Булвер, не пытаясь хвататься за оружие, поднял ладонь. Джа ответил ему тем же и захлопнул дверь.

Коннорс проверил пульс. Все трое были живы.

Джа стер пот со лба. Искажение вернулось к своему привычному размеру: большой зал и несколько подсобных комнат. В таком виде ему требовалось гораздо меньше сил. В таком виде воспоминания владельца не атаковали его память.

Сердце еще стучало с предельной силой. Они попробуют еще раз – в этом не было сомнений. Оставалась надежда на Камо-чана и Сэншу.

Наведение порядка успокаивало Джа. Рофутонин выждал, пока тот в своей привычной консервативной манере возьмется за тряпки, и тихонько спустил ноги с дивана. Он прошел пару шагов в своем вязаном голубом коконе; его лицо походило на серебряное блюдце.

– Захвати сахар, – не глядя сказал Джа, и Рофутонин кивнул. Он свернул направо, к кладовке, и взял тяжелый пакет. Затем заглянул в первую комнату, во вторую и третью. Брошенный Эйхо автомат покоился здесь, съехав с брошенной на кушетке подушки. Он сунул его в хаори под огромными сплетенными петлями и поспешил в зал.

Якко вертелся в центре. Его рот смеялся: «Нет, вы видели, как я его!» Эйхо и Джа переглядывались, то и дело покачивая головами, будто вынуждены были заботиться о десятке детей, а не одном Якко. Рофутонин подошел к стойке и водрузил на нее сахар. Джа кивнул не глядя, и Рофутонин отступил к выходу. Затем еще раз и еще.

В голосе Якко любое шуршание тонуло, не выдерживая соревнований по громкости. Когда Рофутонин надавил на ручку, в лицо ему пахнуло оставшейся ночной прохладой. Джа крикнул что-то, но Рофутонин смело переступил порог, доставая автомат.

С левой стороны улицы слышались шлепающие шаги – в отдалении бежали люди. Автомат был ужасно тяжелым. Рофутонин, признаться, немного тушевался – стоит ему ткнуть оружием в водителя? В тех, кто выглядывал из-за стен храма? Или дождаться бегущих?

– Какого черта ты!.. Еще слишком рано, говорили же… – Якко выскочил, как полагается клоунам. Только у него не было смешного ящика и ручки, чтобы заводить крышку. Рофутонин не взглянул на него. Он легко улыбнулся и вскинул дуло на водителя.

– Здравствуйте. Не будете ли вы так милы, чтобы вернуть мне Овечку-доно? Я буду стрелять.

Якко поравнялся с ним. В свои права уже вступил рассвет, и длинные белые лучи ползли по улицам, огибая деревья. Блестел начищенный металл и тонкое хрупкое стекло: в витринах и на автомобилях, на желобах, в брошенных бутылках, во всем мире солнце дралось с холодом, который хранили эти воины.

Блеснуло что-то еще. Объектив. Якко прищурился, его губы разомкнулись, и слова уже зародились на самом кончике языка, как вдруг автоматная очередь прошила землю перед их ногами.

Якко отступил, закрывая собой Рофутонина. Уайтблад полубежал неверным шагом; один из его ребят то и дело подхватывал его. Автомат в его руках смотрел ничком. Сложно было сказать, во что он собирался попасть.

– Вы, чертовы выродки! У вас есть долбаные две минуты для того, чтобы выкурить остальных долбаных уродов из этой хреновины и сесть в долбаный фургон!

Половина слов звучала на английском, но отчего-то все они были очень понятными. Якко мученически вздохнул. Лицо Рофутонина заволокло фольгой: хром блестел, отражая свет; лишь глубокие, будто вырезанные в металле глаза смотрели с немой решимостью. Якко понял: он собирается здесь умирать. Довольно по-самурайски, если так подумать.

Уайтблад вышел к ним, Якко со всей стремительностью протиснулся между ним и Рофутонином. Город, который только что казался по-утреннему немым, слишком много кричал. Уайтблад размахнулся и ударил прикладом наотмашь. Что-то хрустнуло прямо в голове Якко – он точно слышал это. Это вообще нормально? Может, ему надо волноваться? Надо или не надо?

Щеку больно обожгло тысячей маленьких камушков. Он что, лежит? И давно? Нечто липкое пощекотало щеку и нырнуло за воротник. Якко превратился в сплошное желание бросить все и вытереть шею. Рука непослушно дрогнула и легла назад.

– …в фургон, я сказал, – рявкнул Уайтблад. Две или три пары рук подхватили Якко под ребра. Он с усилием моргнул. Мир немного расплывался.

– Парни, я не заказывал экспресс-доставку. Придется расплатиться с вами щелбанами. Подставляйте лбы! – Он зашелся смехом.

Уайтблад повернулся к Рофутонину. Его красное лицо все больше напоминало гримасу маски с афиши местного театра.

Рофутонин решительно сжал в руках автомат. Дуло двинулось и заглянуло Уайтбладу в лицо. Его это не впечатлило.

– Ты, гаденыш, сейчас доиграешься.

Дуло заходило ходуном. Секунды плыли медленно. Глядя прямо на Уайтблада, Рофутонин видел краем глаза, как оперативники открывают задние двери фургона.

Послышавшаяся волна выстрелов вспугнула последних ночных птиц.

Камо нервно озирался по сторонам. Сэншу молчал – оттого на него все больше нападала нервозность. У задней двери их уже ждали: в переулке, в котором они оказались, было темно и жутко, свет двух фонарей резко высвечивал чистый асфальт. Все прочее пространство было погружено в полумрак, и крысы строили свои пути в обход.

– Камо-чан? – спросила Макино. Это была ладная женщина с выкрашенными в каштановый волосами. Острый взгляд делал ее похожей на Момоэ Ямагучи[19] на пике ее карьеры.

– Добрый вечер, Макино-сан. – Камо неловко улыбнулся.

– Ты не один, – скорее постановила, чем спросила она и посторонилась, чтобы вся процессия могла войти.

Их было всего трое: он, да Сэншу с Хёураки, помогавшей толкать коляску.

Внутри телебашни оказалось светло; все проходы были узкими и пустыми. Никто не украсил стен, не было стажеров, сновавших туда-сюда. Камо зевнул, заходя в лифт, и Макино нажала на верхнюю кнопку.

– Касуми сказала, у тебя просто взрывной материал, – вновь завела разговор Макино. Она была немного нервозной, но держалась с редким достоинством. Камо огляделся, хотя в этом не было необходимости.

– Почему здесь никого нет?

Макино пожала плечами:

– Рано. Обычно все приходят к девяти. Ночным и утренним эфиром руковожу я и еще пара коллег с третьего этажа. Все местные шоу на самом деле записываются…

Камо кивнул.

– Тетя сейчас там. Мы сможем подключить ее к эфиру?

Макино вздохнула. На ее лице читалось разочарование от очередного раза, когда эта семья пыталась захватить власть в ее вотчине. Однако она протянула ладонь, и Камо опустил в нее флешку.

– Только не говори, что это опять какая-нибудь слежка за похитителем котят.

Камо взглянул на Макино так серьезно, что та перестала улыбаться.

– Вы увидите.

Они быстро добрались до рубки. Сэншу присвистнул, глядя на стену выпуклых экранов и целые стенды с пленкой. Лампы здесь висели низко и светили тускло. Невысокий человек, прячущий лицо за бейсболкой, полуобернулся.

– Ши-сан, глянь материал.

– Это прямой эфир? – спросил Ши с китайским акцентом. Макино махнула рукой и отступила к притаившемуся за коробками чайнику. Запахло растворимым кофе.

Какое-то время оба они молчали. Камо отвернулся, не в силах заставить себя смотреть на экран – да что там, просто приблизиться к нему. Сэншу подкатился к стулу Ши. Хёураки склонилась к Камо:

– Я могу убрать твой страх.

Камо быстро взглянул на нее и облизнул губы. Напряжение в его теле лило через край, выливалось из глаз и ушей, но он только улыбнулся:

– Не надо. Я сам справлюсь.

Она кивнула, и они оба повернулись к изображению.

На экране кто-то двигался у двери храма. Сложно было рассмотреть его лицо, но Камо понял сразу: это был Рофутонин. Следом выскочила худая гиперподвижная фигура. Якко.

– Он вышел из двери дорожного храма? – Макино изогнула бровь. – Это какие-то декорации?

– Смотрите дальше. – Камо стер пот со лба.

Камера немного отдалилась; теперь изображение захватывало и кусок улицы прямо под фонарем, и внутренний угол фургона. Динамик зашуршал, и затем в тишине отчетливо послышались голоса.

В кадр ворвался полицейский – Макино сразу же выкрутила яркость и прильнула к экрану.

– Иностранец, – постановила она. – Это какая-то операция Америки?

– Британии. Он их…

Макино быстро закивала. Ши прислонил наушник к уху и принялся выкручивать бегунки.

– …Выродки! – вдруг гаркнул динамик.

Макино прижала ладонь ко рту.

– Им же было сказано не выходить до команды. – Голос Сэншу, сохраняющего удивительное внешнее самообладание, дрожал. Хёураки отошла к окну: оно было высоким, уходило в самый потолок и открывало на просыпающийся город удивительный вид. Кое-где неоновые росчерки еще пытались бороться с солнцем: оно неумолимо поднималось с востока, облизывая жарким светом крыши и открытые дороги. Город был старым, и все же в нем всегда сохранялась неутомимая свежесть; он дышал, дышал полной грудью и не собирался сдаваться ни цукумогами, ни правительству другой страны.

Камо мельком глянул на Хёураки: согнутая спина, опущенная голова. Ее тяготило нечто, что не мог понять никто, кроме него. Забота тех, кто любит, порой перекрывала воздух.

Где-то там, внизу, мчалась в беспечной гонке машина Бенни. Она вернется за Хёураки, в этом не было никакого сомнения. Камо не знал причины этого, но понимал, почему Хёураки угнетает ее забота. Он знал и ответ на вопрос о свободе, однако он был тяжелым для всех…