Анни Юдзуль – Три письма в Хокуто (страница 45)
Якко посмотрел на Сэншу:
– Что, реально?
– Ну, ты же член нашей семьи. – Глаза Сэншу сияли красным и голубым – они стали совсем яркими, пронзительными, отчего Якко не смог сопротивляться, когда крепкие руки потянули его за локоть.
Он немного поколебался, прежде чем опуститься на стул. Эйхо повернул к нему журнал:
– Глядите, что намечается в столице. Фестиваль старинных вещей!
Якко помотал головой и беспомощно уцепился за Сэншу. Тот присел рядом с Джа и потянулся за булочкой.
– А что? Разве нам запрещено покидать город? Хотя бы на пару дней мы можем уехать.
– Тем более что нас четверо – как раз на одно купе. Не вызовем столько подозрений, сколько вызвали бы на сидячих местах. Особенно если Сэншу не будет без конца гонять в вагон-ресторан, – фыркнул Джа. Сэншу закатил глаза:
– Ну я, по крайней мере, не скупаю все сувениры, которые только увижу!
Джа возмущенно нахмурился, а после отвернулся и пригубил кофе.
Напиток был темным. Якко взглянул в стоящую перед ним чашку: в ней застыл молочный коричневый, и острая мордочка неизвестного зверя расплывалась все больше с каждой секундой.
– Ты не смотри, а пей! Я еще не научился, как надо, но это не повод морщить нос, – отрезал Джа.
Якко почувствовал, как к горлу подступает что-то. Спустя мгновение с его губ сорвался смешок. Затем еще и еще. Якко засмеялся от облегчения, сам не зная почему. А после похлопал себя по щекам и тоже схватил булочку.
– Нет, правее, говорю же тебе! – крикнул Камо. В его голосе слышалось раздражение; оно улетучилось секунду спустя, когда до него дошло, что у него и Муко «право» с разных сторон. – Ой! То есть левее! Левее немного, Муко-чан!
Стоявший поодаль Кэхаку покачал головой, отчего розовая пыльца, покрывавшая плотный шерстяной покров, осыпалась на пол. Она забилась между деревянных досок вместе с другим мелким сором, который здесь никогда не выметали.
– Говорю вам, проще его разобра… – Не успел Кэхаку закончить, как комод стукнулся ножкой о косяк и перевернулся в воздухе, слетая с натянутых нитей. Едва не пришибив Камо, он врезался углом в потертый пол. Изнутри раздался драматичный треск.
– Что там у вас? – крикнула Сотня откуда-то из дальней комнаты. Все трое замерли, как олени в свете фар, и переглянулись.
– Бежим? – спросил Муко.
– Она маленькая, но очень резвая. У нас нет шансов, – потея, ответил Камо.
– Давайте скажем, что это не мы, – прошептал Кэхаку; он прижался к стене, и остатки пыльцы размазались по гобелену.
– Тут больше никого нет!
– Ну тогда… о, скажем, что это Муири-чан! – Кэхаку указал на рыжую кошку, протиснувшуюся между ножек.
– Я иду! – вновь крикнула Сотня.
– Я буду на заднем дворе. – Муко махнул рукой и тут же исчез где-то снаружи.
– А я… разберу кладовку! – Кэхаку бочком отступил за бусы-шторы.
– Да что вы… – Камо захлебнулся от возмущения. Его самого закрыло между косяком и шкафом, и теперь он тщетно метался, пытаясь найти способ выбраться до прихода…
– Ничего нельзя доверить. – Появившаяся из-за поворота Сотня уперла руки в боки. Ну просто маленький злой подсвечник человеческого роста! – В качестве штрафа будешь две недели мыть посуду!
– Может, я лучше сделаю раскадровку газете…
– Не спорь со старшими! А то повышу штраф до трех недель! Но раскадровку тоже сделай. Нечего отлынивать!
Камо тяжело вздохнул и осел. С тетушкой шутки были плохи.
Овечка быстро поднялся по склону, каблуки его школьных туфель задорно стучали по каменистой кладке. Тяжелая сумка оттягивала плечо. Рофутонин, обтянутый тонкой бензиновой пленкой, примостился в самом углу скамейки под навесом. Его самого собственный запах немало беспокоил, что уж говорить про случайных прохожих… Неудачный день они выбрали. Он точно знал.
– Два билета, – сказал Овечка. – Я предъявлю их оба. Не беспокойся.
Он присел рядом; между ними устроился маленький радиоприемник. Из него лилась музыка. Рофутонин скосил на Овечку глаза. Его лицо оставалось неподвижным – как бы он ни силился разглядеть хотя бы толику брезгливости. Странно это было. Они немного помолчали: в теплом пылевом бризе, под неторопливую мелодию акустической гитары на границе солнечных лучей это ощущалось так уместно…
Овечка повернулся к Рофутонину:
– Ты воняешь. Но ничего страшного. Не заостряй внимание, ладно?
– Ладно. – Издав тихий, дурашливый смешок, Рофутонин подобрал полы влажного кимоно. Ткань потерлась сама о себя с противным шуршащим звуком. Овечка покачал головой и подвязал ему рукава.
Автобус прибыл на две минуты раньше.
Он высадил их за городом. Овечка перекинул сумку через голову и вытащил из нее секатор. Им пришлось брести по буеракам, оврагам и трухлявому бурелому. Срезать ветки орешника и низкие кусты с черными ягодами. Овечке такая среда казалась совсем родной – Рофутонин видел это, считывал по мимолетному изменению в рисунке губ и блеску в глазах.
В чаще была своя музыка: пение птиц и жужжание цикад.
Дорога осталась позади; изредка по ней проносились грузовики: их тяжелую поступь можно было узнать по гулу множества колес, как узнавались и мотоциклисты по стремительному шелесту шин. Все они – мотоциклисты – были для Рофутонина самим Эйхо: каждый из них, в тяжелой кожаной куртке и с останками шмелей на шлеме, вызывал в нем маленький проблеск любви.
Овечка то и дело щелкал секатором. Рофутонин стремительно нагонял его. Им приходилось забираться на поваленные стволы и подниматься по корням, красться, вновь и вновь освобождая кимоно от очередной кустарничьей хватки. Увы, идти по шоссе было нельзя.
Никто не должен был видеть их.
Вскоре показался первый сетчатый забор. Идти вдоль него было легче.
Увидев Овечку и Рофутонина, он ловко спрыгнул и пошагал навстречу.
– Джентльмены. С Овечкой-саном мы уже знакомы. – Он повернулся к Рофутонину: – Мое имя Канйо. Рад приветствовать вас в нашей обители… – он взглянул на Овечку – …снова.
Овечка огляделся. За сетчатым забором располагалось несколько низких зданий, а следом за ними – целый научный центр, где ему уже приходилось бывать. Теперь здесь было совсем мало людей: никто не сбивал подошвы о каменные парапеты и не терял на ходу бесконечные листы отчетов.
– Ты не привел с собой людей. Почему?
Канйо пожал плечами:
– Они ничего не понимают. Боятся напортачить сильнее. Ваши дружки здорово их подставили.
– Ничего они… – возразил было Рофутонин, но Овечка прервал его жестом.
– Ясно. Что они сказали о предложении?
– Сказали мне разобраться. Я разобрался. Хорошая инициатива. Можно было бы выбить под это немного бюджетных денег, когда восстановим концертный зал. – Канйо улыбнулся.
Овечка чуть нахмурился, а после вскинул брови. Канйо с интересом отметил эту перемену: он шагнул ближе, заложив руки за спину, и заглянул в его лицо.
– Узнал что-то интересное?
– Бюджетных средств хватит… – Овечка нахмурился: от него точно ускользал какой-то важный смысл в словах Канйо. – На реставрацию чего-то большого. Несколько миль от южной границы…
Канйо взялся за планшетку обеими руками и начал переворачивать листы.
– Принято, – постановил он. – Я немедленно займусь оформлением. Останетесь на утренний чай?
Овечка и Рофутонин переглянулись. Затем Овечка кивнул.
Гэндацу вывернул сопло конфорки и перелил молоко из турки в супницу. Стены, что окружали его, были серыми и сырыми. Кроме непосредственно плиты и табурета, на котором стояла алюминиевая супница, ничего здесь и не было. Даже дверей.
Из соседней комнаты тянулся запах растительного масла и растворителя. Его перебивал сладковатый запах пенки, собравшейся у краев. Сняв ее, Гэндацу замер, пытаясь сообразить, как ее утилизировать.
Он вышел к остальным и остановился у разбитого окна. Не было сидушки, да что там – изрытый прямоугольниками пол состоял из голого бетона. Длинные черви-провода неподвижно притаились, прижавшись к стенкам. Окадзаки-сан сидел на собственной сложенной втрое кофте у дальней стены. В метре от него, в центре комнаты, сидела эта странная девушка – Гоюмэ.
О Гоюмэ Гэндацу почти ничего и не знал: ни она, ни Окадзаки болтливостью не отличались, на вопросы отвечали уклончиво, а то и вовсе цитировали всякие разные писания.
Никакого понятия о приличиях!
Рядом с девушкой стояла табуретка, а на ней раскинулась целая бардачная поляна красок. Перед ней располагался мольберт – он стоял спиной к Гэндацу. На уголках блестящего холста играли блики: они, преломляясь, проникали в комнату сквозь оконные трещины.