Анни Юдзуль – Три письма в Хокуто (страница 46)
Гоюмэ не шевелилась. Окадзаки, казалось, дремал. Гэндацу прошел к низкому столику у стены. Опустил на него супницу. Ложки не было. Если так подумать, проще сказать, что у них было.
– Ну как, выходит? – спросил Гэндацу шепотом, не решаясь взглянуть на картину.
Гоюмэ не ответила ему, только цвета, которыми она сама была раскрашена, стали ярче.
– Что я тебе говорил насчет помощи? – не открывая глаз, пробормотал Окадзаки.
– Лучшая помощь – немешание, – уныло ответил Гэндацу. – Но я не понимаю…
Гоюмэ обернулась: ее лицо было мягким, круглым, и все же что-то в ее виде смущало Гэндацу. Будто верхний слой ее кожи состоял из прозрачного пластика с цветным срезом.
– Окадзаки-сан считает, что из-за моей природы я могу лишь отражать. – Бездонные, ангельские глаза смотрели Гэндацу прямо в душу. Рядом с ней и Окадзаки он ощущал себя крошечной лужей в бетонной выбоине – прямо возле океана.
– Поэтому ты?.. – начал Гэндацу.
– Она ищет собственный путь. – Окадзаки выпрямился и потянулся за супницей. – И пока она не научится отделять себя от тебя или меня, нам нужно быть ветром. Понимаешь?
Гэндацу открыл было рот; брови мученически изогнулись. Быть ветром? Это что еще должно значить?
– Когда я смогу перестать отражать, – улыбнулась Гоюмэ, – я смогу рисовать все, что захочу.
В щелях в бетонных перегородках зашуршали последние сверчки. Крошечная радуга поползла по оконной раме. Гэндацу смотрел на Гоюмэ, чуть прищурившись: так было всегда – чем ближе он подходил, тем красивее она становилась – больше напоминала его. Вот, значит, как. Всего лишь отражение.
Он кивнул и отступил на несколько шагов. Нельзя было сказать, что он понял до конца – скорее рассудил со своего опыта. Отпускать то красивое, что встречалось в ее существе, было немного жаль, что уж лукавить, но он никогда не стремился привлечься блестящими фальшивками; не планировал нарушать этот принцип и впредь. Ему по душе были оригинальные выпуски. Если вы понимаете.
Немного поерзав, Гоюмэ вернулась к холсту. И – сделала первый мазок.
В полицейском участке было прохладно. Трубка кондиционера, висевшего под самым потолком, мотылялась снаружи туда-сюда; капли срывались с нее и обрушивались на металлические поржавелые отливы. Бенни торопливо обогнула столы в приемной и едва не сбила кулер, стоящий возле офисов. Путешествие по прямой давалось ей сложнее всего. Ноги то и дело спотыкались о воздух; натянутые жилы заставляли лодыжки болеть.
Ковер проминался под ногами. Бенни спешила в кабинет капитана так же, как спешила куда угодно каждую секунду своей жизни. Она с силой хлопала дверями, перебегала улицу на красный и засовывала в рот половину хот-дога, глотая не жуя. В том проявлялся ее безудержный французский (на четверть итальянский, кстати) темперамент, демонстрация ее собственной огненно-жаркой натуры.
В Японии, где лишний взгляд на оппонента – да что там, слишком жесткое произношение буквы «у» – мог считаться невежливым, ее нрав проходил большое испытание. Бесконечное ожидание, которым местные, казалось, упивались, душило ее. Душила эта коллективная, единодушная поддержка старого образа жизни – сколь Бенни ни билась бы, она была всего лишь иностранкой, привыкшей в своей индивидуалистической Европе к мысли, что один человек может сдвинуть Землю.
Японцы, возможно, тоже могли сдвинуть землю, но им это не было нужно. Как не были нужны Бенни бесконечные отчеты, которые она заполняла по образцам, часы ожидания перед закусочными, предзаказы всего что только можно за полгода и так далее.
И все же она поселилась здесь.
После прохождения первого шестимесячного обучения в жандармерии она бросила пакет документов на стол отцу и заявила, что уезжает. Это был ее способ сказать «до свидания». Она выехала в Англию, не прижилась там, затем вернулась и двинулась уже на восток. Сложно было сказать, почему именно Япония – с ее дурацкими правилами, которые написаны лишь в головах у местных. Даже с высокой от природы адаптивностью пришлось попотеть. К выходу на службу в полицейский участок половина тех, с кем она познакомилась в языковой школе, уже покинули страну.
Макото Кион был стопроцентным японцем. Он не умел делать ничего, что обходило бы правила. Природную наблюдательность он прятал от начальства. Казалось, это было каким-то негласным соревнованием: выделись так, чтобы никто не заметил. Бенни, кричащая о любом успехе, выглядела дикой мартышкой, повисшей на прутьях.
Социальные нормы были тюрьмой – для нее. Для него же это был повод выпустить внутреннего плута порешать задачки: как бы нарушить правило, не нарушая правила.
И все же здесь, в крошечном городке на окраине холодной страны, что покрывала темные тайны стопкой вежливо-неловких улыбок, она была свободнее, чем где бы то ни было еще.
Потому что она сделала выбор.
Делать выбор, придерживаться его – вот что было настоящей роскошью. Не золотые унитазы, шампанское рекой или безделушки за тысячи долларов. Пройти сквозь осуждение, саркастичный смех, бесконечно подвижный клубок злых языков – позволить себе вырваться из-под пристального взгляда и жить так, как считаешь нужным.
В этом Бенни не было равных.
– Свободна, – бросил шеф, отложив папку, которую она принесла. Бенни вытянулась по струнке и отдала честь. Спустя двадцать секунд ее ноги ступили на раскалившийся асфальт.
Подошвы, казалось, могли оплавиться, обнажить перед городской сковородой ее огрубевшие стопы. Бенни знала, что это всего лишь иллюзия: не в первый раз она столкнулась с летней японской жарой. То ли еще было где-нибудь в Фукуоке! Город N легко отделался.
Она повернула ключ зажигания и отвернула его назад уже возле дома. Прохлада, царившая на лестнице за металлической дверью, почти обнимала ее. Бенни привычно торопливо взбежала по ступеням и потянула на себя дверь квартиры…
…которая встретила ее тишиной.
Бенни даже немного растерялась.
После произошедшего накануне она решительно скомандовала Хёураки переехать к ней. Мало того что жила она с одними мужчинами… так еще и в совершенно небезопасном месте. Засвеченном учеными, спецслужбами и еще черт знает кем. Уайтблад уполз, поджав хвост, но дух правительственного глаза, вглядывающегося в ожившие предметы под огромной космической лупой, никуда не делся.
Бенни знала, как дорого это может обойтись.
Бенни знала, что так будет лучше.
За тот тихий вечер, что они провели вдвоем, Бенни успела привыкнуть… к тому, что больше не была одна.
К тому, что одиночество, поселившееся вместе с ней после ухода Киона, покинуло стены ее дома.
Она прошла на кухню прямо в обуви и сбросила сумку на одинокую табуретку. Заглянула в холодильник. Включила и выключила свет в ванной. В другой части квартиры, там, где ютилась по пыльным углам темнота, ее ждало нечто ужасное. Она поняла это, как только переступила порог квартиры. Все ее существо ощутило: Хёураки здесь нет.
Так и не решившись пройти в дальнюю комнату, Бенни опустилась на пол и заплакала. Слезы ярости, которые она проливала по Киону, стали слезами горести, покинутости, бессилия. Слезами брошенной матери. Себя вдруг стало так жалко… Хотя Бенни знала, что потери неизбежны, старое отрывалось от нее с мясом, освобождая место для чего-то неизвестного и, пожалуй, очень грустного. Потому что их обоих больше не было с ней.
Такова была суть свободы: отпустить то, что держишь крепче всего.
Теперь, когда ее слезы отомстили за слезы ее отца по ней самой, все наконец встало на свои места.
Эпилог. Они совсем такие же, как мы
Город N никогда не менялся. Те же низкие провода собирались пучками на макушках бетонных столбов, те же покосившиеся автобусы с оторванными крыльями курсировали по узким улицам, та же буйствующая зелень захватывала тропы и мысли. Ариёши захлопнула дверцу автомобиля и пристегнула ремень.
Внутри автомобиля ее отца, приехавшего за ней из самого Токио, было тихо и даже немного прохладно. Ранним утром жара еще не успевала проникнуть внутрь. По ней и щемящему запаху тины, кружащему голову похлеще вина, она, пожалуй, будет скучать.
– Уверена, что хочешь уехать? – спросил отец, когда занял место за рулем. – Ты последняя из Ариёши, кто остался на исторической родине.
Ариёши горько усмехнулась:
– Можешь занять мое место, если хочешь. Но не рекомендую. Доставка фигурок сюда стоит под тысячу йен.
Отец хохотнул и повернул ключ зажигания.
Они отъехали от старенького, покосившегося домишки в половине шестого. Больше в нем не горел свет; Ариёши еще видела как наяву, как ее ба ковыляет от дивана до входной двери, причитая и ругая на чем свет стоит императора, парламент, кабинет министров и вообще всех, кого удавалось вспомнить. Теперь никто не выкручивал звук телевизора на тридцать два и не ругался за немытую чашку. Не стало ба, а вместе с ней не стало и смысла задерживаться здесь.
В своей постели она все равно плохо спала.
– Понимаю, – проговорил отец, когда они выехали на шоссе. – После таких испытаний и я бы, пожалуй, уехал. Честно говоря, я думаю, что это здорово. Повидаешься со сводными сестренками. Кёко-чан места себе не находит – так ждет твоего приезда. Уже трижды убиралась в гостиной. Это на нее непохоже, она…
Ариёши включила радио, но это не заставило ее отца заткнуться. Он разглагольствовал в своей миролюбивой манере, будто лично договорился с Буддой о двух билетах в нирвану только за то, что доведет ее до ручки. Билетах для себя и Кёко-чан, конечно. Не для нее же, Саюми-чан, в самом деле.