Мы щедро тебя наградим!»
Но лоцман вздрогнул и побледнел,
Оставил сразу штурвал,
На яхту прекрасную он посмотрел
И, зло усмехнувшись, сказал:
«Милорд и миледи! Скажу, не тая,
Мне яхту никак не спасти,
Здесь берег опасный, но лодка моя
Надёжна вполне, и сумею я
Сквозь рифы её провести!»
Вот лодка, лавируя, птицей летит,
Минуя гряды камней,
Но лоцмана взор как-то странно блестит,
Становится всё мрачней.
Вот Еслинга риф и кипящий прибой,
Вот Хеснессунн перед ним, –
Вдруг встал во весь рост норвежец седой
И лодку пробил, как мальчишка злой,
Ударом весла одним.
В пробоину хлынула, пенясь, волна,
Как хищник в жестокой борьбе,
Но мать, помертвев, от испуга бледна,
Ребёнка прижала к себе:
«Дитя моё, Анна!» – на этот крик,
Как будто от сна пробудясь,
За парус умело схватился старик,
И лодка, как птица, вспорхнувшая вмиг,
Крылатая, вновь понеслась.
Их море трепало, как щепку крутя,
Пока не швырнуло на мель,
И снова нахлынули волны, свистя,
В широкую чёрную щель.
Тут лорд закричал: «Нам спасенья нет!
Мы гибнем! Ко дну идём!»
«Не бойтесь! – Моряк усмехнулся в ответ. –
Лишь раз – но тому уж с десяток лет –
Тонула здесь лодка с зерном…»
Тревога мелькнула у лорда в глазах,
Мгновенно припомнил он,
Как ползал пред ним на коленях рыбак,
Отчаяньем ослеплён.
«Ты взял мою жизнь! – Терье Викен вскричал. –
Ты в смерти семьи виноват!
Теперь мы сочтёмся, мой час настал!»
И тут на колени пред лоцманом стал
Британец-аристократ.
Но Терье стоял, на весло опершись,
Как в юности, строен и прям,
Глаза его странною силой зажглись
И ветер гулял по кудрям.
«Ты помнишь, как шёл
Твой надменный корвет
Победно, на всех парусах,
Ты был и спокоен, и сыт, и одет,
Тебя забавляло, что хлеба нет
В убогих рыбачьих домах…
Миледи твоя прекрасней весны,
И руки, как шёлк, у неё,
Грубей были руки моей жены,
Но в них было счастье моё…
Дочурка твоя синеглаза, бела,
Кудрява, как ангелок, –
Моя – побледней и попроще была,
Понравиться каждому вряд ли могла,
Но я её нежно берёг…
