Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 47)

Смотритель шевелит губами, продолжая изучать бумагу. Затем поднимает голову, но избегает моего взгляда.

— У того джентльмена было две ноги.

Я смотрю на него непонимающим взглядом.

— Он приходил к миссис Кирби? К моей маме?

Сторож медленно кивает, облизывая пересохшие губы.

— Он ее увез.

— Вы, наверное, с кем-то перепутали мою маму, — теряя терпение, говорю я. — Покажите, что там у вас написано.

Я двигаю шестипенсовик к самой его руке и хватаю листок. Наверное, у них есть еще какая-нибудь миссис Кирби, или миссис Киркби, а может, миссис Криби, которая излечилась, и за ней приехал муж. Он краснеет и тянет листок к себе.

— Я видел своими глазами и слышал собственными ушами, девонька. Мне не надо читать.

— Тогда скажите, куда она делась. Или кто ее забрал.

Он хватает монету и сует в карман, точно больше не чувствует себя обязанным отказываться от денег. И я вдруг понимаю, что он не врет и вот-вот расскажет мне то, чего не должен.

— Священник. Он встречался с управляющим без свидетелей.

Ветер утихает, и на минуту наступает полная тишина. Даже сброшенные деревьями сухие листья перестают шуршать по земле. Возможно ли, что его преподобие Торп — больше некому — увез маму домой? Что ее вылечили и она готова стать достойной прихожанкой? Еще не успев додумать эту мысль, я осознаю ее неслыханную глупость.

— Куда он ее увез?

Сторож сжимает губы и смотрит на листок. Только теперь его глаза неподвижны. Я достаю из кошелька шиллинг и сую ему. Он смотрит на монету и шевелит губами, точно борясь с искушением.

— Пожалуйста, возьмите деньги, — прошу я. — За ваши труды.

— Она была в мертвецкой. Сначала то есть, — помолчав, говорит он. — Сейчас-то там битком набито.

Я хмурю лоб, ничего не понимая. В какой еще мертвецкой?

— Она и сейчас там?

— Он увез ее в церковь Сент-Маргарет в Ист-Барминге.

Смотритель толкает монету по столу обратно ко мне.

— Туда попадают самые счастливчики — те, кто не идет на продажу.

— На продажу? — потрясенно переспрашиваю я.

— Ну да, им вскрывают черепушки и вырезают их безумные мозги. Тебе повезло, что ее похоронили по-христиански, с человеком духовного сана.

У меня перед глазами мелькают черные пятна, которые постепенно сливаются в одно. А где-то вдалеке, за ними, маячит кивающая голова сторожа, исчезающая в черном водовороте.

До меня доносится его приглушенный голос:

— Эй, барышня?

Мой разум пробивается через мельтешение черных пятен, и откуда-то приходят слова. Я ловлю их, удерживаю, беззвучно произношу вновь и вновь. «Порвана серебряная цепь жизни, расколота златая чаша. Порвана серебряная цепь жизни, расколота златая чаша…»

— До Ист-Барминга пешком дойти — плевое дело, напрямик будет чуть больше мили. Иди на шпиль. Ищи на кладбище единственную свежую могилу. Всех остальных продали хирургам.

Я вижу сквозь мельтешение пятен, что смотритель машет рукой, указывая налево.

— У нее же был дом, — бессмысленно произношу я.

«Порвана серебряная цепь жизни, расколота златая чаша. Порвана серебряная цепь жизни, расколота златая чаша…

— Я была ее серебряной цепью, а она моей златой чашей.

Сквозь исчезающие темные пятна я вижу, что смотритель бросает на меня подозрительный взгляд, а его рука тянется к задвижке — закрыться от меня.

Я кое-как добредаю до церкви Сент-Маргарет, спрашивая дорогу у прохожих и ничего перед собой не видя от слез. Меня не покидает мысль, что я виновата в маминой смерти — останься я дома, она была бы жива. А будь я сильной, как мисс Элиза, а не жалкой трусихой, то потребовала бы свидания с мамой, когда она якобы споткнулась о лопату. Теперь я знаю: мне лгали, чтобы не пустить в лечебницу. Дойдя до кладбища, я перестаю плакать и замечаю в углу свежий холмик. На нем нет ни единого цветочка. Ни даже зеленой веточки. Лишь ветер носит над могилкой мертвые засохшие листья. На земле виднеется отпечаток кованого сапога. И никаких признаков, что здесь был кто-то еще. Только свежая черная земля. На голых деревьях кричат вороны.

Я достаю из корзины консервы и книгу, «Оракул повара». Я не могу уйти, не почтив память мамы. Не вспомнив, что это она научила меня грамоте. Я кладу на середину холмика книгу, получается своего рода надгробие. Кожаный переплет, захватанный жирными пальцами, поблескивает на черной земле. Я становлюсь на колени, ставлю на мармелад из айвы баночку со сливовым джемом и водружаю на книгу. «Теперь похоже на настоящий надгробный камень, не хуже других», — думаю я, выкладывая крестом баварский хлеб, масло и горшочек сливок. И целую все по очереди: книгу, баночки, хлеб, холодную землю.

Вытерев губы от влажной земли, я замечаю, что ветер утих. Поднимаю корзину, натягиваю чепец, запахиваюсь в шаль и пускаюсь в обратный путь.

Глава 51

Элиза

Пирог с изюмом

Мэри с энтузиазмом руководит детским чаепитием: распекает няньку, гоняет в кухню и обратно надутую горничную, изливает бесконечный поток приказаний. «Не разговаривай с полным ртом. Не ешь руками. Жуй с закрытым ртом. Не ковыряй в носу. Не упоминай имя Господне всуе. Не надевай салфетку на голову. Не дразни сестру. Не трогай малыша. Не бросай корки на пол».

Через несколько минут мне становится смертельно скучно, а голова вот-вот взорвется от этой неослабевающей какофонии. Я поглядываю краем глаза на Сюзанну, однако та слишком увлечена булочками и препирательством с братом. Как ни странно, я не испытываю даже подобия родственных чувств ни к дочери, ни ко всей ватаге своих малолетних племянников и племянниц. В голову приходит немилосердная мысль, что я ни капельки не огорчусь, если никогда больше их не увижу. Я пугаюсь своей чудовищной бесчувственности. Наверное, любовь приходит со временем. Вероятно, если бы я видела детишек чаще, то привязалась бы к ним. А если бы Сюзанна выросла со мной, во мне проснулась бы материнская любовь.

Хэммонд издает столь оглушительный вопль, что я невольно затыкаю уши. Это замечает всевидящим оком Мэри.

— Элиза, милая, они так разошлись из-за твоего приезда. Они не всегда столь неуправляемы.

Я опускаю руки на колени и расправляю салфетку. Больше всего на свете хочется придумать какую-то отговорку и сбежать на кухню или в свою комнату, однако я понимаю, что Мэри очень хочется показать мне детей за чаепитием. Только зачем? Ни одна женщина в здравом уме не заставила бы старую деву терпеть этот бедлам. Я задумываюсь: а если бы это была пьеса? Чем бы я ее закончила? Как удержать внимание публики? Может, стянуть со стола скатерть, чтобы все чашечки и ложечки со звоном посыпались на пол? Или пусть Мэри схватит хлебный нож и вонзит себе в сердце? Все, что угодно, только бы на сцене наступила мертвая тишина… На несколько минут я полностью погружаюсь в мысли о сцене и декорациях, о том, когда опустить занавес. И вдруг слышу укоризненный голос Мэри.

— Элиза! Элиза! К тебе Сюзанна обращается…

Я поднимаю голову и ловлю взгляд девочки. Перед глазами встает он. Воспоминание столь живо, столь явственно, что мои ногти впиваются в ладони.

Я трясу головой:

— Извини, задумалась.

— Мама сказала, что я могу почитать вам сегодня вечером.

Я через силу улыбаюсь. Мэри, которая режет гигантский пирог с изюмом, прекращает свое занятие и тоже улыбается Сюзанне.

— Конечно, покажешь тете Элизе, как ты умеешь читать по-французски!

Она втыкает нож в пирог и оборачивается ко мне.

— К нам каждую неделю приходит учитель французского языка, больше для Хэммонда и Татэма, однако Энтони решил, что Сюзанне тоже не помешает. Она моментально схватывает.

— Я говорю по-французски лучше, чем Хэммонд и Татэм, — прибавляет Сюзанна, вытаскивая из своего кусочка изюминки и откладывая на край тарелки.

Я с раздражением замечаю, что изюм не очищен от черешков.

— Не хвастайся, Сюзанна.

Мэри вновь поворачивается ко мне.

— Ей очень легко дается французский, просто невероятно.

Я недовольно морщусь. Меня угнетают постоянные намеки сестры на мое давнее прошлое, придающие ему вес и значимость: ведь я изо всех сил стараюсь о нем забыть. Младенец поднимает рев, Сюзанна целится изюминой в Хэммонда. Как же хочется оказаться в спокойном уюте Бордайк-хауса, рядом с Энн, среди моих книг с рецептами и стихами, за столом с любимой перьевой ручкой и медной чернильницей! Там готовят настоящую еду, готовят с любовью и вниманием к мелочам. И едят ее медленно, с чувством, смакуя каждый кусочек, а не так, как за этим столом: поглощают, запихивают в рот, мнут, хватают липкими пальцами, роняя корки на пол.

— Чтобы послушать, как ты читаешь, я должна подготовиться, — говорю я веселым и дружелюбным тоном, как и подобает любящей бездетной тетушке, — пойду отдохну часок, с вашего позволения.

Мэри пилит ножом плохо поднявшийся хлеб, затем поднимает голову и ловит мой взгляд.

— Постарайся отдохнуть до обеда. У нас к тебе важный разговор.

Я на мгновение теряюсь. За ее словами скрывается какая-то тайна. И вдруг меня осеняет: я здесь не для того, чтобы восстановить отношения. Ей что-то от меня нужно.

Обед протекает уныло и безрадостно. Каждое новое блюдо вызывает еще меньше аппетита, чем предшествующее.

Я жую безвкусную резиновую баранину, почищенный без должного внимания и сыроватый внутри отварной картофель, переваренную, водянистую капусту и, наконец, пресный рисовый пудинг, приготовленный без изюма, орехов и лимонной цедры. Невкусная еда отвлекает меня от предстоящего «важного разговора». К этому времени я уже понимаю, в чем дело: Мэри с Энтони нуждаются в деньгах.