Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 46)

Глава 49

Элиза

Печеные яблоки с гвоздикой и корицей

Почтовая карета трясется от Колчестера до самого Грундисберга, сделав по дороге всего одну остановку. Пока мои попутчики — неприветливая семейная пара с кислыми, как маринованные яйца, физиономиями, перекусывают в таверне, я решаю размять ноги.

Во время прогулки я разглядываю пивную и соседствующие с ней лачуги, замечая грязь и неприкрытую нищету, животных, которые, по-видимому, живут вместе с людьми, убогость и беспросветность всей обстановки. Долгие годы я сознательно не замечала таких вещей. Отводила глаза и занималась своими делами: поэзией, любовью, собой.

Я спрашиваю у прохожих, где здесь пекарня. В ответ — лишь пустые, недоуменные взгляды. Хлеб — основа основ, а в этих хибарах даже печки нет. Как они пекут хлеб? Я киплю праведным гневом, а чуть позже, немного остыв, задумываюсь, не нарочно ли растравила себя, чтобы не думать о другом.

Мы едем дальше и уже в сумерках достигаем окраины Грундисберга. Становится прохладно; я кутаюсь в дорожный плащ, пытаясь укрыться от порывистого юго-западного ветра, доносящего соленый запах моря. У меня выскакивает сердце, руки в перчатках вспотели. Лучше бы я послушалась маминого совета и отказалась от приглашения сестры. Нет, ни за что на свете! Если Мэри протягивает оливковую ветвь, я готова ее принять. Я вспоминаю о своем портрете, написанном пером и тушью, который завернула в шафранно-желтую шелковую шаль и сунула в дорожный сундук. Не поторопилась ли я со своим подарком? Я написала его в последнюю минуту. Признание Энн пробудило во мне неосознанную потребность в чем-то не совсем понятном, чего я не могу выразить словами. Видит Бог, я старалась. Мэри может повесить мой портрет на стену. Или с негодованием вернуть мне. Хуже того, спрятать, а то и вовсе сжечь.

Внезапно карета останавливается, и возница кричит:

— Доктор Гвинни живет здесь!

Дом надежно спрятан за металлической изгородью и высокими черными воротами. В окнах, затейливо украшенных собранными в многослойные складки гардинами из ситца и бархата, горит свет. На свежевыбеленном кирпичном крыльце дымится масляная лампа, а на парадной двери сверкает львиная голова со свисающим из пасти медным молоточком.

Должно быть, они услышали шорох колес по дорожке или стук моего чемодана, потому что в окнах появляются сияющие личики. Дети барабанят по стеклу, машут руками, прижимаются носами к окну, которое запотевает от дыхания. Господи, сколько их! Я напрасно ищу знакомые черты Сюзанны: в затуманившемся стекле все дети на одно лицо.

На крылечке появляются Мэри с Энтони, гладко причесанные и упитанные, целуют меня в губы и приглашают в дом. Пахнет гвоздикой, корицей и печеными яблоками. Мне хочется последовать за этим ароматом на кухню. Успокоить руки привычной работой. Преодолеть волнение и думать только о температуре и времени готовки, о сочетании вкусов и ароматов. На секунду я задумываюсь, нет ли какого-то способа проникнуть в кухню. Как чудесно было бы готовить вместе с Мэри, советоваться, пробовать еду. На кухне между людьми возникает особое родство, она больше располагает к дружбе и любви, чем любой другой уголок в доме. Дни, проведенные в постоянном приятном труде, пьянящие незабываемые запахи, тепло и уют.

— Ты прекрасно выглядишь, — ахает Мэри, блестя пухлыми щеками. — Правда, Энтони, милый?

Ее муж помогает мне снять пальто и кивает.

— Да, Элиза, отлично выглядишь.

В холл высыпают дети — такое впечатление, что их сотни. Они смеются, визжат, проталкиваются ко мне. Я вновь ищу взглядом Сюзанну, но они одеты совершенно одинаково: белый верх, синий низ. У меня голова идет кругом от веселой кутерьмы, шума и гама, хотя Мэри требует, чтобы они успокоились и не забывали о хороших манерах. «Как она терпит эту какофонию?» — недоумеваю я.

Мне представляют всех по очереди: Энтони-младший, Татэм, Минна, Анна, Эмили, Элен, Хэммонд. И наконец Сюзанна. Она тянется ко мне и целует пухлыми розовыми губками. Вдыхая запах чисто вымытой детской кожи, я жду прилива эмоций. Напрасно — я ничего не чувствую. Еще минуту я рассеянно глажу девочку по голове, тщетно ожидая всплеска материнской любви, острого, непреодолимого желания изо всех сил прижать ее к себе.

Не испытывая ничего, кроме легкого любопытства, я внимательно рассматриваю девочку, ищу в ее чертах свои. Темные волосы, несомненно, мои. И бледная кожа, и длинная тонкая шея. А глаза — нет… Глубоко посаженные, карие в золотистую искорку, с загнутыми ресницами, точно их вырезали ножом для масла. Его глаза, широко распахнутые, беспощадные. Я немедленно вспоминаю о нем.

Младшие дети виснут у меня на руках, тянут за юбки, а старшие поглядывают издалека. Энтони берет меня за талию и ведет в гостиную, где мерцает в камине красно-фиолетовый огонь, а вдоль стен тянутся бесконечные полки с книгами, переплетенными в телячью кожу.

Заметив, с каким жадным любопытством я рассматриваю книги, Энтони пренебрежительно машет рукой.

— Это все невыносимо скучные медицинские справочники.

— Они напомнили мне о нашем доме, до того как мы продали библиотеку, — говорю я. — Хорошо, что у вас столько книг. Дети должны расти в доме, где много книг.

Интересно, есть ли среди них томик моих стихов? Видела ли его Сюзанна? Разумеется, нет. Мэри всегда стыдилась моей «необузданной сентиментальности», как она однажды выразилась. Если сюда и затесалась моя книга, сестра держит ее под семью замками.

Младшие дети устраивают кучу-малу на турецком ковре, толкаются, корчат рожицы, показывают розовые языки. Ни минуты не могут усидеть спокойно. Тыкают друг дружку под ребра, падают один на другого, обзываются. Старшие весело подначивают их, будто не замечая моего присутствия. Я бросаю удивленный взгляд на Энтони, ожидая, что тот приструнит детишек, однако он преспокойно усаживается в кресло, а Мэри уходит отдать распоряжения прислуге.

Я исподтишка наблюдаю за Сюзанной, замечая, как она наклоняет голову, прислушиваясь, взмахивает ресницами, когда ее кто-то донимает, отмахивается от младших братьев, морщит носик и поправляет волосы.

Почувствовав мой взгляд, она блаженно улыбается одним уголком рта, вновь напоминая о нем, о его улыбке, как бы разделенной надвое.

— Сюзанна, хочешь посидеть со мной?

Я ободряюще хлопаю по дивану рядом с собой. Она ловит взгляд Энтони, тот кивает. Моя дочь нерешительно подходит к дивану и запрыгивает на него, как котенок. Она устраивается рядом, прижавшись ко мне. Моя рука сама по себе поднимается и обнимает ее за плечи.

Так мы сидим, когда возвращается Мэри.

Глава 50

Энн

Баварский черный хлеб

По дороге в Барминг-Хит меня подвозят дважды. Во второй раз — кожевник, который дышит на меня перегаром и дымит трубкой прямо в ухо. Приблизительно через милю такой езды он опускает мощную руку мне на колено и спрашивает, как я намерена отблагодарить его за доброту. Я уверенно отвечаю, что как добрая христианка не потерплю его нечестивых разговоров. Сама удивляюсь, откуда во мне столько храбрости. Я произнесла это, даже не задумавшись. Только спрыгнув с телеги, я узнаю в этих словах мисс Элизу. Ее спокойную силу, решительную вежливость. Это она меня научила.

Меня охватывает теплое чувство, которое остается со мной всю дорогу до лечебницы, несмотря на корзину, что с каждым шагом становится тяжелее. В ней — две банки консервов, кусочек свежего масла, горшочек густых сливок и булка хлеба, который мисс Элиза называет «нашим баварским черным хлебом» — по рецепту профессора Либига, чьи книги и брошюры приходили нам по почте всю неделю. На самом дне корзины лежит кулинарная книга, ведь я собираюсь доказать медсестрам, что мама умеет читать. Естественно, это будет маленьким чудом: мама уже много лет ничего не читала. Но мисс Элиза уверяет, что человек не может разучиться читать. Никогда.

Ветер сегодня особенно свирепый, пробирает до костей. Он норовит выдуть из-под чепца мои волосы, вцепляется в лицо, раздувает юбки. Я подхожу к лечебнице. Когда смотритель открывает окошко, туда врывается ветер; бумаги, лежавшие на столе, взлетают в воздух, и мужчина раздраженно ворчит.

— Я пришла к своей маме, миссис Джейн Кирби, — говорю я, протягивая ему шестипенсовик.

Он смотрит на монету и хмурится, будто не знает, брать или нет. Я двигаю монетку чуть дальше, недоумевая, почему он не схватил ее, как обычно.

Он поднимает маленькие свинячьи глазки и вновь опускает взгляд на бумагу, прижимая ее костлявым кулаком: ветер не унимается. Я запахиваю шаль. Хоть бы мне позволили увидеться с мамой где-нибудь в тепле. Может, сегодня я наконец увижу ее комнату, потрогаю пуховый матрас и толстое одеяло. Она такая худенькая, что тонкий матрас и кое-какое одеяло ей не подходят.

Сторож кашляет и долго водит взглядом по бумаге.

— Я умею читать, — осторожно произношу я, не желая уязвить его гордость.

— Не сомневаюсь, барышня, — еще раз откашлявшись, отвечает он. — Вчера к миссис Кирби приходил джентльмен.

— Да? — удивляюсь я.

Сколько я себя помню, моего папу никто ни разу не назвал джентльменом. А почему же он ничего не сказал, когда я принесла огарки и кроличьи уши на прошлой неделе?

— Это, должно быть, мой отец. У него одна нога, — говорю я, размышляя, повезло ли папе подъехать с мельником, и надеясь, что его не отправили восвояси, как меня в первый раз.