Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 48)

Я весь вечер жду, когда это начнется, и заранее придумала ответ. Я объясню, что договор с мистером Лонгманом не предусматривает аванса, и деньги от книги появятся лишь через несколько лет. Готова я и к вопросам о моем отказе мистеру Арнотту, к упрекам и обвинениям, что подвела родителей и сестер, обреченных на рабский труд в гувернантках.

Как ни странно, мои опасения не оправдываются. Скоро я выясняю, что Энтони прекрасно знаком с трудами профессора Либига и его принципами полезного питания. Жуя еду, из которой выварили все соки, мы целый час обсуждаем важность здоровой пищи. Ирония напрочь ускользает от Мэри, которую постоянно отвлекают то беготня детей наверху, то какое-нибудь дело, которое она упустила из виду: оторванный подол платья, не заштопанный носок, перелетевший через забор башмак, который нужно забрать у соседей.

Наконец приносят портвейн и хрустальную рюмку для Энтони, и начинается важный разговор.

Энтони наливает себе вина и прочищает горло. Мэри тоже откашливается, и я гадаю, кто из них потребует денег. Супруги переглядываются. Чтобы избавить их от неловкости, я поднимаю руку и говорю:

— Пожалуйста, не волнуйтесь. Я знаю, что вам нужны деньги на Сюзанну, и вы их получите. Просто мистер Лонгман не дал мне аванса, так что придется подождать. Я отвела себе на написание кулинарной книги десять лет.

Лицо Мэри вспыхивает, но прежде чем она успевает сказать слово, Энтони поднимает обе руки и делает протестующий жест.

— Ты неправильно поняла наше приглашение, Элиза, — говорит он. — Мы хотим вернуть тебе Сюзанну.

Кровь на миг отливает от моего лица, а затем меня охватывает замешательство одновременно с ужасом.

— После твоего отказа мистеру Арнотту исключительно маловероятно, что у тебя когда-нибудь появится собственная семья, — подключается к разговору Мэри. — Мы любим Сюзанну как родную дочь, и все-таки нам кажется, что несправедливо ее удерживать. Мать упоминала о том, что у тебя есть девушка, которая помогает с книгой, и мы подумали: Сюзанне уже двенадцать, и она могла бы помогать тебе вместо той девушки. Мама согласна.

«Моя родная дочь, — проносится у меня в голове. — Я могу взять Сюзанну с собой. Я буду матерью. Настоящей матерью».

— Это очень легко объяснить, — подхватывает Энтони, наливая себе вторую рюмку. — Ты можешь говорить всем, что она твоя племянница из Саффолка, приехала тебе помогать. А расходы на нее покроет жалованье твоей кухонной помощницы.

Я закрываю глаза и рисую в воображении картины: мы с Сюзанной идем на рынок, я учу ее французскому языку и литературе, мы вдвоем готовим, пробуем, обсуждаем книги и кухню, поэзию и пудинги. Я буду читать ей стихи миссис Хеманс и мисс Лэндон. А когда я отправлюсь к мисс Келли обсуждать пьесу, то возьму с собой Сюзанну и расскажу правду о ней.

— Ну, что скажешь? — надтреснутым голосом произносит Мэри.

Вернувшись к действительности, я вижу, что у нее в глазах стоят слезы.

— Утро вечера мудренее, пусть Элиза поспит, а ответ даст утром, — мягко произносит Энтони.

Я киваю, не желая принимать поспешных решений. А внутри все трепещет: у меня будет дочь!

— Пойду послушаю, как она читает, я обещала, — отзываюсь я и почти выбегаю из комнаты.

Сюзанна полулежит на небольшой крашеной кровати, опираясь на горку вязаных подушечек. Я трогаю изголовье, металлическая прохлада которого приносит мгновенное облегчение: клопы не любят металл. Это моя первая материнская мысль. Я удивлена, что она пришла мне в голову. Это и есть материнство? Последуют ли за боязнью клопов в постели моей дочери другие нежные чувства?

— Я прочту вам стихотворение, — говорит девочка.

Ее чисто вымытые щеки поблескивают в свете свечи.

Она начинает читать стихи, торопливо, на одном дыхании, так что слова сливаются друг с другом.

— «Не желаете ли в гости? — Муху приглашал Паук. — Вы в таком чудесном месте не бывали раньше, друг! Этой лесенкой подняться многие сочтут за честь. Сколько я собрал диковин — до утра не перечесть!»

Я сажусь рядом с девочкой и неловко обнимаю ее за плечи, ожидая… Чего? Прилива материнских чувств? Сюзанна продолжает тараторить, и я пытаюсь сосредоточиться на словах…

— «Вы, должно быть, так устали в небесах весь день летать. У меня готова ванна и пуховая кровать. Занавески тоньше шелка, простыня как лепесток. Вы покой здесь обретете — хоть на век, хоть на часок… Ах, нет-нет, — сказала Муха, — не просите, не пойду. Этой лесенкой подняться — верный путь попасть в беду!»[9]

— У тебя отличная память, — хвалю я девочку, хотя что-то в этих стихах меня беспокоит.

Перед глазами проплывают образы коварных Пауков и ничего не подозревающих Мух. Кто из нас Паук, а кто — Муха? Если я вырву свою дочь из этого шумного, кипящего жизнью дома, где ее отцом считается респектабельный доктор, поблагодарит она меня когда-нибудь или возненавидит? А вдруг моя материнская любовь так и не проснется? Что, если самым глубоким ее проявлением останется боязнь клопов?

— А дальше ты знаешь, Сюзанна?

Девочка не отвечает, и я вижу, что она уснула. Я целую ее в щечку, горячую и липкую от остатков мыла. По спине пробегают мурашки… Моя дочь! Возможно ли, что мы будем жить под одной крышей, вместе готовить еду, читать стихи?

Я вновь целую детскую щеку. Какое приятное чувство! Интересно, Мэри ощущает это каждый раз, целуя детей на ночь? Не в силах удержаться, я целую девочку в третий раз и задуваю свечу.

Я на цыпочках выхожу из комнаты, как вдруг мне в лицо летит мяч. Щека горит от боли, а в конце коридора сверкают пятки Хэммонда и Татэма.

Чувство приятной удовлетворенности сменяется раздражением. «Почему Мэри за ними не смотрит? — думаю я, потирая щеку. — Где их няня?» Памятуя о совете Энтони отложить решение до утра, я стараюсь успокоиться и не думать пока об этом. Лишь поравнявшись с дверью в спальню сестры, я понимаю, почему Мэри не уследила за Хэммондом и Татэмом: она в своей комнате. Плачет.

Глава 52

Энн

Простой фунтовый кекс

В Бордайк-хаусе мне делать нечего. Мисс Элиза вернется только через день, а у меня куча вопросов. К папе. К его преподобию. И к миссис Торп. Ноги гудят от усталости. Мозоли на пятках и больших пальцах лопнули и сочатся сукровицей. Откуда ни возьмись, налетел восточный ветер, обжигающий лицо холодом. Пальцы превратились в ледышки. Но эта боль — сущий пустяк по сравнению с тем, что происходит у меня в голове. Вопросы сталкиваются и натыкаются один на другой. Как умерла мама? Почему мне ничего не сказали? Зачем мистер Торп похоронил ее в безымянной могиле за много миль от дома? Из-под них всплывают другие вопросы, не столь острые, хотя не менее мучительные. Они отзываются в моем сердце тупой болью. Вопросы, которые я должна была задать давным-давно. От чего сошла с ума моя мама? Случилось что-то, о чем я не знаю? Не я ли виновата в ее безумии? Повторю ли я ее судьбу?

Нужно пойти домой и спросить у папы. Только я не верю, что он скажет правду, а дом викария все равно по пути, и я решаю зайти туда. Я буду говорить голосом мисс Элизы и потребую, чтобы маму похоронили на нашем церковном кладбище.

Я поворачиваю к черному ходу, протискиваюсь между двуколкой и маленькой лошадкой, жующей сено. Когда я спрашиваю викария, служанка оглядывает меня с ног до головы, заявляет, что его нет дома, и хочет закрыть дверь.

— А миссис Торп? — не отступаю я.

Порыв ветра поднимает фартук прислуги, чуть не срывает с нее чепец.

Девушка кивает и захлопывает дверь. Через несколько минут та вновь распахивается, и предо мной предстает миссис Торп — в черных шелках, а лицо расползается в разные стороны, будто она не знает, какое выражение надеть. В конце концов она выбирает смирение.

— Входи, Энн Кирби, — говорит она. — Моего супруга нет дома, но можешь подождать.

— Думаю, мне сможете помочь вы, миссис Торп.

У меня трясутся руки, спрятанные под шаль. Хозяйка дома проводит меня в гостиную. Я предпочла бы находиться где угодно, только не здесь. Мне неуютно среди ее фарфоровых безделушек и бархатных подушечек. Надо было идти домой, к папе, да теперь уж поздно. Миссис Торп указывает на простой деревянный стул, а сама, шурша юбками, усаживается в плюшевое кресло. Она вопросительно поднимает брови, желая знать, что привело меня в их дом.

— Я пришла узнать о маме.

Я говорю очень тихо, и в этот момент начинают отбивать время золотые часы в стеклянном корпусе.

— Насколько я знаю, его преподобие Торп похоронил ее очень далеко, в Мейдстоне.

Глаза щиплет от слез.

— Так и есть, — кивает миссис Торп. — Он очень добр к вашей семье, Энн Кирби. Ты сможешь поблагодарить его, когда он вернется.

Я потрясенно моргаю.

— Но как она умерла, и почему мне не дали знать?

Миссис Торп достает из корзинки на полу рукоделие и начинает спокойно вышивать.

— Она упала с лестницы и сломала шею в лечебнице. Мистеру Торпу сообщили, и он сделал все необходимое. Сейчас он у твоего отца и может вернуться в любую минуту.

— Да, он очень добр.

У меня дрожат губы, а перед глазами встают ужасные видения. Мама скатывается по ступенькам огромной лестницы в этом сером здании. Почему ее не привязали к медсестре? Она бы никогда не упала, если бы я заботилась о ней сама. Меня грызет вина.

— Безусловно. Он чрезвычайно занятой человек. И очень щедрый — один гроб обошелся ему в семь шиллингов. Он просто святой, Энн Кирби.