Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 42)

Медсестра берет корзину и заглядывает в нее, оценивая содержимое.

— Ей понравится эта вкуснятина.

Из ее рта на мгновение высовывается язык, покрытый желтым налетом. В эту минуту ветер доносит из окна здания жуткий вопль, и я отвлекаюсь.

— После вчерашнего полнолуния некоторые психи совсем взбесились, — блеснув глазами, объясняет медсестра.

Она поворачивается — видно, ей не терпится сбежать, однако у меня к ней много вопросов, и я шла пешком пятнадцать миль.

Я протягиваю ей шиллинг и говорю:

— Пожалуйста, возьмите за ваши труды, сестра.

Она хватает монету, а я спрашиваю, как получилось, что мама упала.

— Работала в саду. — Она указывает на клочок земли, где посажено несколько молоденьких вязов. — Споткнулась о лопату, бедняжка.

Она останавливается и вытирает монету рукавом. Крик затих, так же внезапно, как и начался, только деревья шумят.

— Она сломала ногу? И доктор наложил гипс?

— Точно!

Медсестра явно довольна моей сообразительностью.

— А писать она может?

— Ты рехнулась, что ли? Никто из них не умеет писать.

— Моя мама умеет, — говорю я. — Можете попросить ее написать мне письмо?

Она сует шиллинг в карман и подмигивает, будто услышала смешную шутку.

— Письмо? А как же! Положись на меня, милочка!

Только по дороге домой до меня доходит, почему новая медсестра подмигивала. Она не верит, что мама умеет писать, и думает, что мне передалось мамино безумие. Нужно послать маме книгу. Как я раньше не догадалась? Я была поглощена собственными делами. Восхищалась мисс Элизой. Старалась преуспеть в работе. Крала книги со стихами… По крайней мере, у меня остался шиллинг для папы. Я сжимаю монету так крепко, что она впивается мне в ладонь.

Глава 45

Элиза

Зеленый горошек со сливками

Наша дружба с леди Монтефиоре расцветает день ото дня, и меня чрезвычайно огорчает перспектива ее отъезда.

Каждый раз после еды леди М. приглашает меня посидеть с ней и обсудить приготовленные мною блюда, специи и приправы, расспрашивает, где я покупала продукты, как готовила. Я никогда еще не встречала такой любознательной женщины. Она хочет знать все: взвешиваю я ингредиенты или кладу на глазок? Что мне больше нравится, простой лук или шалот? Какими кастрюлями я пользуюсь, керамикой или металлическими? Какую соль беру для говядины, обычную или морскую? Какие печи я больше люблю, кирпичные или железные? Удовлетворив свое любопытство, она начинает рассказывать о еврейской кухне — о блюдах, что пробовала в Палестине и в Иерусалиме, о своих любимых пасхальных рецептах, о еврейском хлебе под названием маца, который всегда посылает в подарок друзьям. Она говорит вдохновенно, играя веером, заражая меня своим энтузиазмом.

В этот момент обязательно появляется мать. Вклинивается в разговор, точно боевой таран, и беседа переходит к более светским предметам. Словно леди Монтефиоре, как и мне, неудобно говорить в мамином присутствии о кухне. Как будто ей тоже стыдно. Изнурительный труд на кухне, жара, запахи — все это и без того унизительно, а наш постыдный интерес к еде и вовсе бросает на нас тень позора. Он подразумевает неумеренность, тщательно скрываемые за мерами, весами и указаниями нездоровые аппетиты. И тем не менее… Я вспоминаю слова шеф-повара Луи: радость ощутить себя животным. Иной раз, когда мама сетует на капризы погоды или на дороговизну кружев, леди М. бросает на меня лукавый взгляд поверх веера из слоновой кости. В ее глазах светится улыбка, брови ползут вверх. Будто мы заговорщики, живущие в секретном мире.

В последний вечер накануне отъезда леди М. из Бордайк-хауса мать уходит обедать к Торпам, оставив нас наедине. Как только гостья доедает пудинг, я отпускаю Хэтти и сама приношу поднос с кофе. Леди М., покачивая серьгами, указывает на стул рядом с собой. Ее черные глаза поблескивают в призрачном блеске свечей. Я наливаю кофе, она хвалит приготовленные мной фаршированные говяжьи щеки и заявляет, что я просто обязана познакомиться с ее лондонским мясником.

— У него магазин на Дьюк-стрит в Олдгейте, тридцать четвертый номер, — говорит она. — Он еврей, так что у него самая лучшая говядина. Еврейским мясникам запрещено продавать больных животных.

— Я не знала, — отзываюсь я, вспоминая туши, что видела на мясном рынке, с копытами, пораженными грибком, облысевшей шкурой и следами болезней.

Я хочу подробно расспросить гостью о еврейском магазине, как вдруг она резко меняет тему, и я моментально забываю о мясе и обо всем, что с ним связано.

Она наклоняется ко мне, блестя глазами:

— У меня идея по поводу того, что вам следует написать.

Она открывает веер и закрывает его так порывисто, что свечи в канделябре начинают мигать, а над серебряным кофейником, сахарницей и кувшинчиком для сливок пляшут тени. Создается впечатление, что стол ожил, точно вместо льняной скатерти он покрыт мерцающими потоками ртути.

— Догадываетесь, о чем я думаю? — спрашивает она.

Я качаю головой.

— Вы упоминали о книге стихов. — Она умолкает, кладет веер на стол и окидывает меня проницательным взглядом. — Мне бы очень хотелось ее увидеть.

— Она больше не продается, — бормочу я, вовсе не уверенная, что хочу показывать ей свои стихи.

Мне кажется, что они теперь не мои. Это уже не я. А я хочу, чтобы леди М. видела меня такой, какова я сейчас.

— Неважно, — взмахивает она рукой. — Я думала не о поэзии.

— Вот как?

У меня внутри что-то вспыхивает. Где-то в глубине моего существа зарождается странное чувство, которое проходит сквозь все тело — какое-то неясное беспокойство.

— У меня есть подруга, — продолжает она, устремив взгляд в полутьму. — Смелая, отважная женщина. Ее зовут мисс Келли.

Я молчу, потому что не знаю никакой мисс Келли. Ни поэтессы, ни кулинарной писательницы.

Леди Монтефиоре наклоняется еще ближе ко мне, так что ее роскошные изогнутые брови и нарумяненные щеки оказываются в нескольких сантиметрах от моего лица.

— Мисс Келли — актриса. Из театральной семьи. У нее свободные и независимые взгляды, как и у вас.

Мои глаза слегка расширяются. Леди М. нетерпеливо теребит нитку жемчуга у себя на шее, ожидая, когда я заговорю.

— Актриса? — эхом отзываюсь я.

Я слышала о лондонских театрах и об актрисах. Сплошные непристойности и пошлость.

— Она открывает в Лондоне, в Вест-Энде, театр и школу Драмы. Будет учить девушек драматическому искусству. Ей нужны новые пьесы.

Леди М. берет со стола веер, обмахивается и вновь закрывает.

— Все чрезвычайно респектабельно: ее покровитель — герцог Девонширский.

Она делает эффектную паузу и впивается в меня взглядом.

— Вы не думали написать пьесу?

— Мне еще много лет работать над кулинарной книгой. А когда закончу, у меня уже появилась идея для новой, — объясняю я. — Пока только замысел… Рецепты для инвалидов, для людей со слабым здоровьем.

Я пока никому об этом не говорила: ни Энн, ни маме, ни мистеру Лонгману. Когда я произношу эти слова, меня немедленно охватывает сожаление. Я чувствую, что гостья расстроена, как будто она понимает мои трудности. Я опускаю взгляд в кофейную чашку, на дне которой темнеет маслянистый осадок, и мне хочется набраться храбрости, чтобы показать леди М. свои стихи.

— Полезная еда для больных очень важна, однако не менее важна потребность в самовыражении, необходимость выказать чувства, которые не дают нам покоя. Я чувствую, что в вас горит яркое пламя, как в моей подруге мисс Келли.

— Так и есть, — отвечаю я.

Леди Монтефиоре — первый человек, который это заметил. Она заглянула мне в душу, заметила мерцающий в ней огонь и осмелилась высказаться о нем одобрительно. Поощрить меня.

— Рецепты, которые вы для меня записали, — не просто рецепты, — продолжает она. — Это маленькие произведения искусства, и они прекрасны.

— О нет, — с самоуничижительным смехом говорю я. — Рецепты нельзя сравнивать со стихами.

— Почему нет? Они идеально продуманы, изящно написаны. Я читала ваш рецепт зеленого горошка со сливками, как стихотворение. «Отварите в подсоленной воде кварту молодого горошка, самого нежного, и тщательно процедите». Видите, я запомнила первую строчку наизусть.

— Вы так добры, — говорю я, — только пьеса…

Мой голос прерывается, я в полном смятении. Почему бы не попробовать написать пьесу? О том, что меня волнует… Я вспоминаю Энн, ее убогий домишко, калеку-отца и умершую мать. Как бы мне хотелось рассказать о бедности простых людей всем этим лондонцам, которые только и думают, что о новом экипаже и о том, чем лучше украсить окна: парчовыми портьерами или ситцевыми занавесями. Они наивно верят, что деревенские люди живут в очаровательных коттеджах в окружении розовых кустов.

— Вы прирожденная актриса — это заметно по тому, как вы приносите блюда к столу. У вас острый ум, и отличный стиль изложения, и…

Она замолкает, подбирая слова.

— И я чувствую, что за вашим внешним педантизмом скрывается страстная, романтическая натура. Я права?

— Ну, наверное, хотя я не совсем уверена, — бормочу я, приходя в замешательство от столь личного поворота нашей беседы.

Леди Монтефиоре ничуть не смущается. Она достает из декольте квадратик писчей бумаги.