Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 41)

Я протягиваю ей монеты. Она пунцовеет.

— Я отдам, мисс Элиза.

— Заработаешь продажей огарков и костей? Сомневаюсь.

Это звучит резче, чем я хотела, и она вздрагивает, как от удара. Но я вспоминаю слова его преподобия Торпа… И не могу понять, на что уходит ее жалованье. Может, на пиво для ее отца?

— Нам придется поднапрячься. К счастью, леди Монтефиоре привезет свой пудинг. Нужно учиться готовить с минимальным бюджетом, — говорю я.

Энн, все еще красная от смущения, едва кивает.

Леди Монтефиоре прибывает в водовороте струящихся шелков и сверкающих драгоценностей. Мать проводит ее в комнаты, коротко представив меня как свою «незамужнюю дочь, Элизу». Раньше я была ее «милой дочерью Элизой». Обидно: меня понизили в должности. Я надеваю передник, решив не обращать внимания.

После ужина леди Монтефиоре передает, что хотела бы видеть повара. У меня замирает сердце. Тарелки вернулись на кухню пустыми — значит, дело не в том, что мы нарушили какие-нибудь еврейские правила. И все же ей что-то не понравилось. Может, заметила нашу экономию? Будет расспрашивать о рецептах? Потребует возместить ущерб?

Когда я вхожу в столовую, гостья удивленно поднимает брови — густые, пышные, напоминающие пару черных экзотических гусениц.

— Только не говорите, что повар — вы, мисс Актон.

— Так и есть, леди Монтефиоре. Вам понравилась еда?

— Она восхитительна. Все такое легкое и свежее. Обычно я нахожу английские блюда слишком тяжелыми — все это мясо, утопающее в соусе, щедро приправленное кайенским перцем. Ваш яблочно-имбирный суп восхитителен, хотя, на мой взгляд, можно было обойтись без риса.

Она указывает на пустой стул:

— Присядьте, мисс Актон, поболтаем.

Я с облегчением опускаюсь на стул, чувствуя легкое головокружение. Она подается вперед и внимательно рассматривает меня, наклонив голову.

— Вы всегда готовите сами?

— Да, хотя стараемся этого не афишировать. Маме приятнее делать вид, что у нас работает профессиональный повар.

— Чепуха! Готовить и есть — не стыдно. На самом деле это два самых больших удовольствия в жизни.

Она промокает губы салфеткой и вновь рассматривает меня, точно редкий экземпляр диковинного животного.

— Вы умеете хранить секреты, мисс Актон?

Удивленная таким поворотом беседы, я лишь киваю.

Она понижает голос:

— Моя мечта — написать кулинарную книгу еврейских блюд. Я уже начала собирать рецепты. Правда, дело продвигается медленно.

— Я тоже! — восторженно восклицаю я, потрясенная встречей с человеком, имеющим не менее дерзкие амбиции, чем я.

Гусеницы вновь ползут по бледному лбу и останавливаются под гладко зачесанными иссиня-черными волосами.

— Правда? Тогда мы можем обмениваться рецептами. Я в восторге от вашей подачи моего пудинга — отличная идея с черносмородиновым сиропом. Вы пробовали мой пудинг?

Я краснею и признаюсь, что попробовала крошечный кусочек.

— Самое главное — тщательно перемешать ингредиенты, а сахаром равномерно посыпать весь пудинг, через сито. Написать вам рецепт?

Следующие двадцать минут мы делимся рецептами и кухонными премудростями, вдохновенно обсуждаем, как лучше сохранять свежесть и аромат продуктов. Гостья рассказывает, что еврейская кухня использует много оливкового масла, вместо того чтобы заливать все сливочным маслом или топленым жиром. Объясняет, что оливковое масло можно использовать повторно, и обещает дать адрес своего лондонского поставщика, у которого можно найти самое лучшее, золотисто-зеленое масло. Мы рассуждаем о том, как приготовить свежего лосося, чтобы сохранить его тонкий вкус, и соглашаемся, что лосось, который у них часто подают холодным, — лучшая пресноводная рыба. Мы так увлечены разговором, что не слышим, как входит мама.

Она громко откашливается и спрашивает:

— Вас все устраивает, леди Монтефиоре?

— Похоже, мы с вашей дочерью станем лучшими друзьями, — вспыхивает обезоруживающей улыбкой гостья.

Возвращаясь на кухню, я парю, точно лебедь на гигантской воздушной меренге. Я хватаю блокнот и торопливо записываю все, что узнала от леди М. Она обещала поделиться рецептом своего любимого блюда — копченой говядины по-еврейски. У меня от нетерпения зудят пальцы, но тут я вспоминаю, как мало осталось денег. Хватит ли на толстый кусок пашины? Сомневаюсь. Можно обжарить розовые кубики лосося в оливковом масле и подать холодным. К холодной обжаренной рыбе идеально подойдет мавританское чатни…

Затем я вспоминаю приглашение сестры, ее оливковую ветвь. «Какой чудесный день», — думаю, даже не пытаясь прогнать с лица улыбку.

Глава 44

Энн

Путаница

Мисс Элиза в прекрасном настроении и очень довольна новой пансионеркой. Я решаю воспользоваться моментом и отпроситься на несколько часов. Она поднимает голову от блокнота, в котором теперь постоянно что-то пишет, и говорит, что я могу идти, только нужно приготовить обед для леди Монтефиоре заранее.

— Я сделала кварту миндального молока, — отвечаю я. — Бычий хвост в кладовой, его осталось только зажарить на гриле. Тушеная айва готова.

Я не рассказываю ей, какую хитрость придумала с сиропом для айвы: положила в него раздавленные семена кардамона, а потом процедила, чтобы никто не догадался.

Она промокает кляксу.

— В конце месяца я уеду на несколько дней, ты будешь нужна маме и не сможешь уходить после обеда.

— Уезжаете отдыхать? — любопытствую я, ведь мисс Элиза ни единого дня не отдыхала.

— Еду к сестре.

Она вновь опускает глаза в блокнот и нетерпеливо макает перо в чернильницу.

— А, к кому-то из гувернанток? — Я знаю, что две ее сестры работают гувернантками в богатых семьях.

— Нет, к моей сестре Мэри.

Гм… что еще за Мэри? Кэтрин и Анна в гувернантках, брат Эдгар служит на Маврикии, а вот о Мэри я слышу впервые.

— А она очень далеко живет?

Я начинаю смутно припоминать: мисс Элиза обмолвилась как-то о сестре, которая замужем за доктором. Это и есть Мэри?

— В Саффолке.

Я окончательно сбита с толку. Саффолк — совсем недалеко.

— Можешь взять своему папе немного «Путаницы». Печенье слишком подрумянилось по краям и для леди Монтефиоре не годится.

Я складываю «Путаницу» в жестянку, добавляю несколько упавших груш и отправляюсь в лечебницу, надеясь, что кто-нибудь подвезет. В яблоневых и хмелевых садах уже сравнительно тихо — деревья стоят голые, а побеги хмеля обрезаны у самой земли. Работники подстригают большими изогнутыми ножницами живую изгородь вдоль дороги, вытаскивают из канав сломанные тачки, старые бороны и мусор, оставленный сборщиками.

Пройдя большую часть пути пешком — лишь несколько миль удается подъехать на двух попутных повозках, я останавливаюсь перед воротами лечебницы. Протягиваю смотрителю шиллинг и сообщаю, что у меня есть еще для медсестер. У него немного грустный вид, будто я дала слишком мало, и я предлагаю ему одно печенье. Сторож запихивает его в рот целиком, с хрустом разжевывает и удаляется.

Он приводит медсестру, только не Фрэн и не щипальщицу, а какую-то незнакомую. И мамы с ней нет. Смотритель возвращается в сторожку, оставив меня наедине с маминой новой медсестрой. У нее грубые черты лица, а лоб изрезан шрамами. Она одета в серое платье из камвольной пряжи, на ногах — крепкие башмаки с толстыми подошвами, а к поясу прикреплена связка ключей. Вежливо улыбнувшись, я говорю, что пришла навестить свою маму, миссис Кирби. И, если можно, поговорить с врачом. Она почему-то не улыбается в ответ. Лицо у нее сердитое, недовольное, а руки скрещены на груди. Я торопливо предлагаю печенье и ей. Она берет одну штучку, сует в карман передника и говорит:

— Твоя мама не совсем здорова.

— Не совсем здорова? — тупо переспрашиваю я.

— Упала она. Ничего страшного, просто ей трудно спускаться с лестницы. Приходи лучше в январе.

У меня по спине пробегает дрожь, хотя день не такой уж холодный, и у меня на плечах старая индийская шаль мисс Элизы, мягкая и теплая.

— А можно мне пройти к ней?

Я поднимаю корзину с печеньем и грушами.

Медсестра качает головой:

— В лечебницу заходить не разрешается. Могу отнести ей корзину, в другой раз заберешь.

Я смотрю через ее плечо на огромное здание с зарешеченными окнами, поблескивающими в лучах послеобеденного солнца. Мама там, за ней ухаживают, ее лечит настоящий доктор. Здесь ей лучше, чем с папой, в холодном домишке, продуваемом со всех сторон, на мокром от ледяного дождя тюфяке.

— Она сильно ушиблась? — спрашиваю я.

— Не бери в голову, до января оклемается.