Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 44)

— Вас что-то тревожит, мисс? — спрашиваю я, туго пеленая порезанный палец в платок, и стараюсь, чтобы это прозвучало участливо, а не любопытно.

— Просто спина разболелась.

— Говорят, в этом году будет ранняя зима. Наверное, это на плохую погоду.

— А что будет с твоим отцом, если пойдет снег?

— У него есть одеяла, и он может топить очаг хворостом, собранным на пустыре, — отвечаю я.

Не начинать же рассказывать ей о том, как тяжело папе с одной ногой таскать корзину с хворостом, ходить по сто раз туда-сюда, часами гнуть спину, запасаясь топливом. Разве она поймет?

— А можно, я отнесу ему косточки от маслин? Ими тоже можно топить.

— Да, конечно. А как у вас зарабатывают на хлеб зимой?

— На хлеб? — переспрашиваю я, все еще размышляя о разъяренном пекаре.

Может, она пишет рецепт хлеба, и я неправильно поняла?

— Да, что он ест, когда мороз хватает его за бороду? Когда его члены немеют от стужи? Когда ледяной ветер стучит в его дверь?

Мне нравится, когда мисс Элизой овладевает поэтический дух, но сегодня ее слова меня злят. Мой папа — не стихотворение. Он живой человек, искалеченный, обездоленный, и все-таки живой. Только кто я и кто она? И я подыгрываю, как будто тоже поэтесса.

— И когда его желудок стонет от голода?

— Да, Энн. Опиши мне без прикрас. Я должна видеть, слышать и чувствовать все до мельчайших подробностей.

И я рассказываю ей, настолько живо, насколько могу, каково это — быть всегда такой голодной, что ни о чем не можешь думать, кроме еды. Просыпаться под обледеневшим одеялом, под свист ветра в окне, заткнутом тряпками. Пальцы на ногах превращаются в ледышки и болят, когда идешь собирать хворост. И все тебя немилосердно обманывают, потому что у тебя ничего нет.

— Обманывают? — спрашивает она. — Почему?

— Бедным достается все худшее. Мы можем купить только хлеб из самой грязной муки, самое вонючее пиво и чайные листья, наполовину перемешанные с опилками.

Я останавливаюсь и слышу свой голос, горький, точно листья одуванчиков. Но за этой горечью слышится что-то еще. Я не могу подобрать слова, и все же знаю: это не стыд.

Мисс Элиза взмахивает рукой, чтобы я продолжала, будто не замечает, что мой голос утратил привычную кротость. И я рассказываю, как мама делала чай, размачивая в горячей воде горелые хлебные корки, а папа обжег себе небо, питаясь одним сырым луком с горьким заплесневелым хлебом, а нам с Джеком покупали корки от сыра, чтобы мы хоть как-то росли, и мы все маялись животом от мяса больных животных, которое нельзя продавать на рынке, и у папы болела культя, так что он выл от боли каждую ночь, и мама теряла детей одного за другим, а однажды умерли сразу четверо за два дня.

Выложив ей все, кроме самого страшного, не подходящего для нежных ушей леди, я замолкаю и отправляюсь на поиски большой сковороды. Маслины нужно бланшировать в кипящей воде и вымочить, чтобы убрать излишки соли. Вернувшись, я замечаю, что мисс Элиза вытирает слезы. Я быстро отворачиваюсь к плите, чтобы не уязвлять ее гордость, а в глубине души радуюсь. Мой рассказ подействовал на нее так же, как на меня — ее стихи. Несмотря на тягостные воспоминания, моя душа парит. По крайней мере, мама теперь в лечебнице, Джек работает в сверкающей белоснежной кухне, а у папы есть немного денег от кротовых шкурок и свечных огарков из Бордайк-хауса.

В кухне воцаряется тишина, я слышу лишь гулкое и ровное биение своего сердца.

— Если хлеб — единственная пища для многих людей, он должен быть вкусным и полезным, — с чувством произносит мисс Элиза. — Нужно покончить с этой несправедливостью!

Она захлопывает папку, сует ее под мышку и идет в кладовую. Я слышу, как она шарит по полкам, гремя жестянками и звеня банками.

— Когда я вернусь от сестры, — решительно заявляет она, — мы начнем новую главу о хлебе. Я хочу испытать пресный хлеб… и картофельный… и с немецкими дрожжами.

— Да, мисс Элиза, — отзываюсь я, радуясь, что мой рассказ привел ее к мысли о новой главе для нашей книги.

— Каждая хозяйка должна знать, как испечь буханку хлеба.

Я согласно киваю. И внезапно набираюсь храбрости попросить кулинарную книгу. Будь что будет, я это сделаю. Завтра, когда она успокоится, спрошу.

Глава 47

Элиза

Сельдерей с маслом на тосте

Итак, я преодолела волнение и начала писать пьесу в трех актах, о старой деве, которая подружилась с девушкой из бедной семьи. У девушки, пока безымянной и неопределенного возраста, есть тайна. Узнав, что ее подруга умеет читать и писать, старая дева догадывается, что от нее что-то скрывают. В пьесе всего две героини, поскольку леди М. сообщила мне, что театр ее подруги совсем маленький, и сцена занимает всего десять квадратных ярдов.

Хотя я продолжаю работу и над кулинарной книгой, смерть мисс Лэндон и последняя беседа с леди М. побудили меня написать нечто более выразительное, требующее воображения. Мне нравится делать что-то новое. Правда, писать пьесу оказывается труднее, чем я ожидала. Ты не только подбираешь слова и сочиняешь сюжет; приходится думать о движении, сценическом реквизите, даже о музыке. Я размышляю об этом, готовя новое блюдо — отварной сельдерей в масле.

Энн возвращается с рынка с корзиной, из которой выглядывают толстые стебли брюссельской капусты, иерусалимские артишоки и хрустящие головки молодой красной капусты, только что с грядки. Выгружая овощи, она просит одолжить ей книгу.

— Конечно, — говорю я, доставая из кастрюли сельдерей. — Какую именно?

Она указывает на небольшой томик в коричневом кожаном переплете с золотыми прожилками.

— Я думала, может, «Бережливую домохозяйку».

— Ты прекрасно знаешь, что можешь читать любые мои кулинарные книги, Энн.

Мои мысли возвращаются к пьесе, в которой я намерена поделиться кое-какими идеями о том, как добрые христианки могут лучше потратить свое время и деньги. Я не должна высказываться слишком резко: мне нужны хорошие отзывы. Тем не менее я собираюсь поднять вопросы о бедности, образовании, неправильном подходе к еде…

— Это не мне.

— Вот как? — удивляюсь я. — А кому, твоему брату?

— Да, — отвечает Энн, и я внезапно понимаю, что она произнесла это слишком быстро.

— Ты думаешь, ему понравится «Бережливая домохозяйка»?

Мне ужасно не хочется отдавать ни одну из моих книг даже на время, ведь чтобы создавать новые, авторские рецепты, я должна постоянно сверяться с разными источниками.

— Это ненадолго, мисс Элиза.

— Ему надоели книги месье Сойера? Они наверняка написаны по-французски и разрисованы позолоченными лилиями, как любят французские шеф-повара, — говорю я.

— Да, мисс, вы правы, — вновь чересчур быстро соглашается Энн.

Я внимательно рассматриваю ее лицо, склоненное над капустой. Лицо и шея покраснели, а в голосе звучит странная решительность.

— Именно эта книга мне постоянно нужна, — говорю я. — Может, лучше возьмешь «Оракул повара»? Ее автор меня раздражает своим напыщенным многословием.

— Джек был бы в восторге, только я хотела что-нибудь поменьше. Маленькую книгу послать дешевле.

Изо всех сил вцепившись красными загрубевшими руками в ручку ножа, Энн упорно смотрит на капусту. Я напоминаю, что нужно убрать кочерыжку, предварительно разрезав кочан на четыре части. Девочка явно избегает моего взгляда.

— Это ведь не для брата, Энн?

Мои мысли переключаются с драматических перипетий пьесы на то, что разворачивается у меня перед глазами. «Тайны и ложь, — думаю я. — Здесь, на кухне Бордайк-хауса, в моей святая святых».

— Разве Джек умеет читать?

— Нет, мисс, — опускает голову Энн. — Как приготовить капусту?

— Протушить на малом огне в масле, — говорю я. — Затем добавим уксус и подадим на гарнир к жареным колбаскам с подливкой. Так кому ты хочешь одолжить мою книгу?

Она долго молчит — не то придумывает ответ, не то решает, можно ли доверить мне правду.

— Мы ведь друзья, Энн? — ласково произношу я. — Если ты откроешь мне свой секрет, я поделюсь своим.

Она вздергивает голову и испуганно заглядывает мне в глаза. Ее верхняя губа дрожит, и она откладывает нож. Я не могу понять, что ее так взволновало: намек на мою тайну или страх открыть свою.

— Когда люди работают вместе и сближаются, как мы с тобой, им трудно хранить секреты, — говорю я. — И это не всегда во благо.

— Почему?

— Тайны означают ложь, а разве хорошо обманывать друзей?

Я стараюсь говорить спокойно, чтобы не показать, как оскорбительно для меня ее недоверие. Мне страшно обидно, ведь я полюбила ее, как родную дочь.

— О, мисс Элиза, я не хотела…

Она вытирает показавшиеся на глазах слезы рукой с фиолетовыми пятнами от капусты.

— Моя мама… она не умерла.

Энн начинает плакать — отчаянно, взахлеб, худенькие плечики содрогаются от рыданий. Я с досадой отворачиваюсь. Меня охватывает странное оцепенение. Как будто у меня отобрали невысказанную надежду.

— Значит, твоя мать жива?