Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 33)

— Он начал пить, когда твоя мать… умерла?

— Да, — едва слышно произношу я, ненавидя себя за ложь.

Я отказалась от мамы, убила ее… А еще я ненавижу себя за то, что не хочу домой и стыжусь своего отца.

— Я так и думала.

Мисс Элиза обходит вокруг стола и кладет руку мне на плечо. Это невыносимо. Я съеживаюсь каждой клеточкой. Хотя я отчаянно нуждаюсь в сочувствии, меня переполняет отвращение к себе. К папе. К мистеру Торпу, который взял с меня обещание не рассказывать никому о мамином безумии. Ко всему миру. Но больше всего — к себе.

— Пойду принесу свечу, мисс, — говорю я и убегаю со всех ног.

В кладовке царит полумрак: единственное маленькое окошко под самым потолком затянуто сеткой. В него проникает лишь тусклый луч, дрожащий на каменных плитах пола. Тем не менее я вижу свое отражение в серебряном подносе. Как отвратительно мне это лживое, гадкое, самовлюбленное лицо!

Когда я возвращаюсь на кухню с хорошей восковой свечой, мисс Элиза стоит очень прямо и читает письмо.

— Мы едем к мистеру Арнотту в Лондон, Энн, — сообщает она.

Ее прекрасное лицо светится радостью, глаза сверкают, улыбка растягивается от уха до уха.

— Разве мы не заслужили сегодня хорошую новость?

— Да, мисс, — отвечаю я.

Конечно, они с мадам заслужили. А я заслуживаю только того, чтобы меня выгнали, отправили к отцу, пропойце и браконьеру, в его жалкую развалюху. Ясное дело, у мистера Арнотта хватает прислуги. Порядочных девушек из Лондона, а не бедных деревенских девчонок вроде меня. У них приличные отцы, которые не пьют лишнего и не ловят чужих кроликов.

— Мы познакомимся с его французским шеф-поваром, — говорит она. — И посмотрим его дом, чтобы я могла предложить изменения в интерьере. Как он великодушен! Он и тебя пригласил, Энн. Он знает, какого я высокого мнения о тебе.

Я не верю своим ушам.

— Меня? В Лондон? Я поеду с вами, мисс?

Она кивает и возвращается к письму, а я стою, глупо ухмыляясь. Первая мысль — кто будет смотреть за папой, когда я уеду? Однако она исчезает, как только я начинаю думать о Лондоне. Я наконец увижу Лондон!

— Едем на следующей неделе, — говорит минуту спустя мисс Элиза. — Возможно, ты навестишь своего брата?

Она с улыбкой откладывает письмо. И вдруг делает то, чего я никогда еще не видела. Приподнимает юбки и кружит по кухне. Я тоже готова танцевать от радости, но только смотрю на нее во все глаза. Перехватив мой взгляд, она останавливается, поправляет юбки, приглаживает волосы и велит поставить кекс вместе со свечкой на блюдо и отнести в гостиную. Я делаю, как велено, стараясь усмирить дрожащие руки, ведь от мысли, что я поеду в Лондон и увижу Джека, у меня выскакивает сердце. Правда, я тут же вспоминаю о папе и вновь покрываюсь холодным потом.

Глава 35

Элиза

Ортоланы с петушиными гребешками

Дом мистера Арнотта на Альбемарль-стрит очаровывает меня с первого взгляда. Ступени выскоблены добела, ставни сияют свежей краской, сверкает начищенной медью дверной молоток. Нарядный фасад чист и ухожен. Даже тротуар перед домом выметен — на нем нет обглоданных костей, конских яблок, разлагающихся крыс и гнилых овощей, которыми усеяны все улицы Лондона.

По лестнице сбегает мистер Арнотт в расшитом сюртуке с блестящими выпуклыми пуговицами. Меня охватывает радость. Я буду здесь жить! Я наконец стану хозяйкой собственного дома!

— Добро пожаловать! — восклицает он, кланяясь нам с мамой.

Энн и лакеи выгружают багаж, а нас проводят в дом. В холле выстроилась прислуга: экономка, дворецкий и шесть горничных. Они кланяются и делают книксены. Правда, мистер Арнотт не может вспомнить их полные имена, так что экономка вынуждена вмешаться и представить всех на странном наречии — кажется, шотландском, которого я не понимаю. За спинами у слуг тикают высокие напольные часы с херувимами на циферблате. Стол красного дерева стонет под тяжестью расписанной золотом вазы с оранжерейными цветами. Стены украшают картины в тяжелых золоченых рамах с изображением всадников. В настенных светильниках и двух сверкающих люстрах мерцают сотни свечей, так что прислуга, мебель, цветы, ковры и картины покачиваются перед глазами, точно плывут на морских волнах. Скосив глаза на маму, я вижу, что она, загибая пальцы, мысленно подсчитывает стоимость каждого предмета обстановки и каждой восковой свечи.

Экскурсия начинается в столовой. Пол натерт до блеска, стены увешаны зеркалами и портретами. Длинный стол окружает дюжина обеденных стульев, обитых коричневой кожей. С каждого края стола стоят приставные сервировочные столики на латунных колесиках, а в центре возвышается серебряный канделябр, окруженный маленькими ананасами. Рядом с камином стоит вместительный шкаф для подогрева тарелок, на котором изображены соблазнительные китаянки, кокетливо выглядывающие из-за разрисованных вееров.

— Я думала, ты не принимаешь гостей дома, — с игривой улыбкой произношу я.

Мать одобрительно кивает.

— Здесь все осталось так, как было при моей супруге. Можешь поменять все, что тебе не нравится.

Он обводит рукой комнату:

— Все это давно устарело.

— Сейчас в моде ситцевые шторы, — говорит мама. — Жалюзи смотрятся простовато.

— Не нужно ничего менять, — вмешиваюсь я. — Терпеть не могу выбрасывать деньги на ветер.

Она бросает на меня сердитый взгляд.

Из столовой мы переходим в малую гостиную, затем в гостиную и в библиотеку. Меня удивляет, что у мистера Арнотта столь скудная коллекция книг для человека с его достатком.

Когда мы выходим из библиотеки, мистер Арнотт говорит, что в его спальне нет ничего достойного внимания, а наши комнаты мы увидим позже, и предлагает перейти к чаю.

Я набираюсь храбрости, откашливаюсь и сплетаю пальцы рук.

— А можно мне посмотреть кухню, Эдвин?

Мать вновь бросает на меня свирепый взгляд и надменно замечает:

— Элиза, милая, кухня — для прислуги. Современные лондонские хозяйки никогда не бывают у себя на кухне. Правда, мистер Арнотт?

— В самом деле, — улыбается он. — Но если тебе хочется, Элиза, то можешь посмотреть. — Осмелюсь предположить, что это будет первый и последний раз.

Мы спускаемся по ступеням, мать сердито сопит у меня за спиной. В задней части дома — еще один лестничный марш, узкий и темный.

— Я дальше не пойду, благодарю вас, мистер Арнотт, — заявляет она.

Оказавшись меж двух огней, Эдвин теряется.

— Я, пожалуй, тоже останусь здесь, — говорит он. — Луи не выносит, когда я приближаюсь к кухне. У меня есть ключи от винного погреба и от комнаты, где хранится столовое серебро, а дальше мне ходу нет.

— Оставайся с мамой, а я гляну одним глазком, — говорю я, спускаясь в сырой коридор с низким потолком.

Я уже чую за хозяйственными помещениями исходящую жаром кухню, слышу бульканье кастрюль на плите, улавливаю мощный дух жареного лука и бараньего жира. Сквозь беспорядочное смешение запахов пробивается древесный аромат розмарина.

Стены и потолок изначально выкрашенной в голубой цвет кухни почернели от дыма. С узких балок под потолком свисают связки лука, копченые окорока, пучки сухого шалфея и лавра, гирлянды красного перца чили. Вдоль одной стены выстроились бочки и ящики, у противоположной стоит огромный буфет, заставленный кастрюлями и сковородками, всевозможными медными формами, блюдами разной величины, крышками, дуршлагами, терками, щипцами для сахара, жестянками для специй, формочками для печенья, ситами. На столе высятся штабеля деревянных досок и противней, разнокалиберные ножи и скалки, рулон ткани для процеживания.

Сквозь узкое окошко под потолком, за которым мелькают башмаки проходящих по мостовой людей, пробивается сумрачный вечерний свет. Это темное логово ничем не напоминает просторную, хорошо проветриваемую кухню в Бордайк-хаусе, где мирно уживаются разные запахи. Здесь, в душном ограниченном пространстве, они соперничают и вытесняют друг друга. У меня на кухне тоже только одно окно, выходящее на север, и я всегда держу его открытым для проветривания. Здесь оно не больше рыбного котла и закрыто толстой решеткой. По стенам текут испарения, и вся комната напоминает раскаленную печь — жаркую, сырую, душную.

— Кто у меня на кухне? — раздается голос с ярким французским акцентом, и в дверях появляется шеф-повар Луи собственной персоной. Следом входит служанка с ящиком угля. Несмотря на царящий в кухне полумрак, невысокая фигура шефа отбрасывает длинную тень.

— Это я, мисс Актон, — отвечаю я, надеясь, что ему знакомо мое имя.

Ведь должны же были его уведомить о нашем прибытии, как всю остальную прислугу, что выстроилась нас приветствовать?

Он осматривает меня с ног до головы, точно не понимает, как я сюда попала: через черный ход или парадную дверь, после чего засовывает руку в густую шевелюру цвета воронова крыла и говорит:

— Mais oui, мисс Актон.

Я впервые за десять лет слышу французскую речь, и у меня на секунду перехватывает дыхание, но тут я замечаю его передник, испачканный кровью и жиром. Странно, что он не удосужился надеть чистый.

— У вас на кухне нечем дышать. Прислуга может угореть, и вы вместе с ней, — произношу я, выдерживая его пренебрежительный взгляд. — Если не возражаете, я загляну в кладовые.

— Возражаю, — нагло заявляет он.

Девица поднимает глаза от печки, куда насыпала уголь, и прыскает в рукав.