Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 35)
— Вот он, великий шеф, месье Сойер.
Джек указывает на фигуру во всем белом, не считая красного бархатного берета, надетого набекрень. Великий шеф ходит на носочках вокруг плиты, засовывая палец с перстнем в кастрюли.
— Только он не должен тебя видеть, а то сразу поймет, что ты самозванка.
— Я пришла в гости, — обиженно произношу я.
— Он сразу поймет, что ты с улицы, потому что нанимает только красоток, а ты простая, — поясняет Джек и тянет меня за руку.
А я не могу оторваться от завораживающего зрелища. Готова смотреть на поваров вечно. Они передвигаются грациозно и слаженно. Один режет зелень и передает другому, тот добавляет что-то из жестянки для специй и высыпает в огромную ступку. Затем подключается третий: отправляет содержимое ступки в огромный сотейник. Зовут месье Сойера. Шеф пробует, добавляет немного перца и зовет еще одного повара с шумовкой, который снимает с поверхности жир.
— Похоже на… танец, — шепчу я.
— Танец? — закатывает глаза Джек и вновь тянет меня за локоть. — Где это ты танцев насмотрелась?
— Мне так представляется, — отвечаю я. — Когда все должны двигаться вместе, чтобы создать историю.
— Видела бы ты блюда, что идут в столовую! Ты не поверишь, Энн! Там столько еды, хватило бы на месяц всему Кенту! Пойдем, покажу мясную кладовую.
— А почему здесь не жарко? — спрашиваю я, вдруг осознав, что не чувствую запаха дыма, а на языке нет привкуса сажи, и не приходится вытирать пот, как на кухне у мистера Арнотта.
— Газ, — говорит мне на ухо Джек. — Здесь не пользуются углем. И освещение тоже газовое. Чувствуешь запах?
Я втягиваю носом странный запах и киваю.
— А ты не отравишься?
— Все может быть.
Он ведет меня в комнату с тяжелым морозным воздухом, и я, дрожа от холода, плотнее закутываюсь в шаль. С крюков на стене свисают туши баранов, быков и оленей, вдоль другой висят связки птиц с лапками, перевязанными бечевкой: жаворонки, перепелки, ржанки, вальдшнепы, бекасы, дикие утки, фазаны, голуби, куропатки, каплуны, гуси. Вся стена представляет собой сплошную массу перьев, клювов, чешуйчатых лап. На широкой мраморной полке в дальнем углу вытянулись кролики и зайцы, будто спят.
— Божечки, сколько мяса! — потрясенно шепчу я, вспомнив о папе, поймавшем одного-единственного несчастного кролика.
Бедный мой папа, с одной ногой и на деревянных костылях. Еще неизвестно, каким будет наказание, хотя его преподобие обещал замолвить словечко, а мисс Элиза дала пять шиллингов, чтобы задобрить судью.
— Это моя работа на сегодня, — освежевать пятьдесят кроликов и ощипать всю дичь. А потом еще выпотрошить двадцать пять карпов, которых мы держим в ящиках со льдом.
Джек вновь кладет руку мне на плечо и подталкивает к двери.
— А папа так и работает на церковном кладбище?
— Да, — лгу я, не в силах сказать ему правду.
Я уже научилась врать.
— Ой, погоди-ка.
Джек стучит себя кулаком по лбу и исчезает в длинном белом коридоре. Как красиво, когда все такое белое, будто на небесах. Я теперь ни за что не попаду на небеса — слишком много вру. Когда Джек уходит, я проскальзываю к двери на кухню и смотрю через щель между дверными петлями. Месье Сойер смеется, красный берет подпрыгивает. У длинного стола стоят повара: нарезают овощи, смешивают, раскатывают тесто. Другие работают у огромной плиты, от которой не идет дым. Помешивают варево, встряхивают кастрюли, пробуют еду, набирая в длинные деревянные ложки. Я представляю себя среди них, с ног до головы в белой одежде. Какое счастье — изо дня в день приходить в это прекрасное место, где больше еды, чем может присниться в самом удивительном сне.
Джек возвращается с полотняным мешком, который пахнет засохшей кровью.
— Это папе. Кетчуп, пикули и апельсиновые пышки, оставшиеся от завтрака.
Мне хочется высказать, как я горжусь братом, работающим в таком райском месте, хозяин которого носит красный бархатный берет и держит рыбу в ящиках со льдом, но слова застревают в горле большим твердым комом. Гордость. Зависть. Печаль. Благоговение. Все разом наполняет грудь, и я не могу произнести ни слова.
— Ты чуток поправилась, — говорит Джек и добавляет, опустив голову: — Я пока что не могу передать папе денег, Энн. Плату за комнату удвоили, ничего не остается, но я буду посылать, как только найду жилье подешевле.
Когда он это говорит, у меня появляется чувство, что меня раскатали скалкой, будто кусок теста. Из меня словно выпустили воздух. Скоро зима, и от того, что я буду воображать себя шефом, ничего не изменится. Как и от того, что я буду представлять себя в великолепном доме мистера Арнотта, в миллионе миль от того места, где должна находиться. Потому что папа теперь только на мне.
Глава 37
Элиза
Седло барашка с подливкой
Мать спит, как младенец, а я всю ночь ворочаюсь в кровати под ее храп. Обрывки моей, так сказать, полемики с шефом мистера Арнотта эхом звучат в голове, мысли разлетаются в разные стороны, меня словно уносит могучий, головокружительный водоворот.
Его сердитое лицо, чужое и в то же время до странности близкое, плывет перед глазами. Наконец я впадаю в прерывистое забытье и вижу во сне, что вернулась во Францию и занимаюсь любовью с ним, шефом, под рыночным прилавком, заваленным инжиром. Я просыпаюсь вся в липком поту, терзаемая укорами совести. Мать еще спит, но в окне брезжит золотисто-розовый свет, а я обычно встаю до восхода солнца.
Я поспешно одеваюсь, умываю лицо из фарфорового кувшина и спускаюсь по скрипучей деревянной лестнице. Я решила посидеть в библиотеке, сочинить стихи и преподнести мистеру Арнотту на обеде в честь нашей помолвки. Я посчитала, что этот жест станет хорошим началом честного разговора о моих поэтических устремлениях.
Однако мои ноги обретают собственную жизнь и несут меня мимо двери в библиотеку к каменным ступеням, ведущим на кухню. Ничто не разрушает заклятия: ни скрип водяной колонки, ни грохот угля, ни хлопанье двери, ни звон посуды. Я прохожу мимо угольного чулана, винного погреба, кладовой дворецкого. Мимо прачечной, кладовых и буфетной, погруженной в полумрак.
Неожиданно раздается голос: чуть насмешливый, пытливый.
— Что вы здесь делаете, мадемуазель Актон?
Он стоит в дверном проеме, сложив руки на груди, и вопросительно смотрит на меня. Заклятье разрушено. Как я здесь оказалась? Почему я не в библиотеке? Я разворачиваюсь, напрасно пытаясь найти слова, которые объяснили бы мое присутствие на кухне в столь ранний час. Он заговаривает первым.
— Желаете посмотреть, как я готовлю завтрак хозяину?
— Да, — киваю я. — И еще я хотела видеть свою горничную, Энн.
— Ах, горничную. Ваша Энн уже ушла искать своего брата.
Его глаза шарят по моему телу, медленно и нагло, и я понимаю, что должна поставить его на место — как будущая хозяйка. Пока не поздно.
— Очень хорошо.
Я смотрю в пол. Нужно собраться с духом, подняться по лестнице и найти библиотеку. Но его голос обладает необъяснимой притягательной силой. От одного взгляда на его пухлые, чувственные губы на меня обрушивается лавина воспоминаний о Франции, о былой любви, о неукротимой страсти. Темные глаза откровенно рассматривают мою грудь.
— Извините за вчерашнее, мадемуазель Актон. Я слишком грубо отозвался об англичанках.
Теперь он смотрит мне прямо в глаза.
— Вы частично правы, — говорю я, стараясь не отводить взгляда. — Нас действительно не учат готовить, а только развлекать мужчин пением и игрой на фортепиано. Я много лет руководила школой для девочек из состоятельных семей и теперь страшно жалею, что не учила их готовить.
Глаза с тяжелыми веками приоткрываются чуть шире. Он сердито тычет в меня пальцем.
— У вас, англичан, была лучшая еда в мире, лучшие блюда. Давно, задолго до французов. А теперь… — пожимает плечами он, — в вашем хлебе полно отравы. Ваш кофе — мерзость.
— Много лет назад я жила во Франции, — сдержанно произношу я. — Мне очень нравилась кухня вашей страны, и я многое узнала о том, как вы используете приправы, как цените тонкие ароматы, как любите оливковое масло и лимоны.
Его лицо внезапно вспыхивает в полутьме, точно ему в череп вставили свечу.
— Если бы я знал, то не стал бы вам грубить. Англичанки… вечно требуют…
Он воздевает руки и гневно сверкает глазами.
— Чтобы вы приготовили седло барашка с подливкой? — подсказываю я.
—
Он обводит руками кухню и улыбается.
— Хозяин разрешает готовить все, что хочу, только один раз в неделю требует карри.
Он вновь выразительно передергивает плечами.
— Вы не любите карри или всю восточную кухню?
— Она убивает язык. Как можно наслаждаться тонким ароматом — кервеля или лавра, — если ты ешь карри?
— Пожалуй, вы правы, — соглашаюсь я.
Как ни странно, разговаривать с Луи значительно приятнее, чем с мамой или мистером Торпом. Я вновь вспоминаю обрывки сна… сладкий липкий запах раздавленного инжира… Луи… Я сглатываю, подавляя отвращение к себе, сопровождающее столь гадкий сон.
— Есть очень старые книги по английской кухне, — продолжает он. — Я видел у своего предыдущего хозяина. Их написали английские леди. Они больше любили готовить, чем рисовать глупые картинки или плохо играть на фортепиано.