Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 34)
Я выпрямляюсь во весь рост и поднимаю голову.
— Отлично, Луи. Тем не менее должна предупредить, что когда я стану миссис Арнотт, вам придется терпеть мое присутствие на кухне.
— Хозяин называет меня шефом, — говорит он. — Попросил бы следовать его примеру, если вас не затруднит.
Служанка вновь сдавленно хихикает и убегает. Я киваю, потрясенная их наглостью. Интересно, в Лондоне у всех так?
— Прошлая мадам Арнотт сюда не ходила.
Луи вновь проводит рукой по волосам. У него под ногтями черные каемки, а кончики пальцев — серовато-коричневые, как если бы он работал с красной капустой. Меня так и подмывает сделать ему замечание, что трогать руками волосы негигиенично, но я сдерживаюсь. Вот когда выйду замуж…
— Я намерена здесь все поменять, — осторожно промокая струйки пота, стекающие по вискам — не то от жары, не то от его наглости, — говорю я.
— Англичанки не умеют готовить, — заявляет он. — Вы, женщины, учитесь рисовать миленькие картинки, играть песенки на рояле и говорить на моем языке, а не готовить.
Я знаю, что надо развернуться и уйти, только проклятые ноги почему-то приросли к полу.
— Английская еда кошмарна, — лениво протягивает он. — Как вы думаете, почему лондонские джентльмены обедают в тавернах, ресторанах и клубах? Готовить умеют только французские шефы. Мы — художники. Понимаете? Художники!
Я наконец обретаю дар речи.
— Не могу с вами согласиться. Когда я стану здесь хозяйкой, то буду проявлять значительный интерес к питанию мистера Арнотта.
Я впервые не чувствую радости и удовлетворения, произнося слово «хозяйка».
— Вы, англичане, не понимаете… вкуса. Не знаете толка в еде. Сплошной уксус и кайенский перец. Только бы скрыть свое неумение готовить. Вы можете только травить людей.
Он поднимает грязные руки к горлу и делает вид, что задыхается, затем смеется.
— Я должна вернуться к мистеру Арнотту, — говорю я, отчаянно желая глотнуть свежего воздуха и трясясь от злости в своем новом платье, новой шляпке, новой накидке и перчатках.
Он отвешивает поклон:
—
Я разворачиваюсь и, дрожа от негодования, поднимаюсь на два лестничных марша. Мистер Арнотт с мамой обсуждают, как будут смотреться в малой гостиной парчовые шторы.
— Чего бы мне хотелось, — признается ей мистер Арнотт, — так это расписать потолок золотыми херувимами, восседающими на раскидистых ветвях английского дуба.
Он указывает на потолочную розетку и вдруг замечает на пороге меня.
Поправляя манжеты, чтобы не показать своего смятения, я говорю, что встретила шефа.
— Несносный тип, правда? Я стараюсь не вмешиваться в его работу, как и моя покойная супруга. Зато готовит он изумительно, как вы сами убедитесь сегодня вечером.
— Он готовит только французские блюда? — интересуюсь я, вспомнив о пристрастии своего будущего супруга к карри и острому перцу.
— Я требую, чтобы он готовил карри хотя бы раз в неделю. Он делает это весьма неохотно и дуется на меня несколько дней, — смеется мистер Арнотт.
Мама присоединяется к нему, ловя мой взгляд и показывая, что я тоже должна рассмеяться. А я все еще перевариваю грубость шеф-повара.
— А можно спросить, сколько ты ему платишь?
Мамин смех резко обрывается. Она бросает на меня сердитый взгляд и уже открывает рот, однако мистер Арнотт ее опережает.
— Шестьдесят фунтов в год, дорогая Элиза. Но он для меня незаменим. Кроме того, он получал бы не меньше в любом приличном доме. Представляешь, мне сказали, что лорд Мелроуз платит своему французскому повару шестьдесят пять.
У меня язык присыхает к гортани. Хорошая кухарка получает всего десять. Если я уговорю мистера Арнотта уволить этого отвратительного сноба, годовая экономия составит пятьдесят фунтов.
— Только подумай, какие роскошные и завидные приемы ты сможешь устраивать, Элиза, — говорит мама примирительным тоном, плохо сочетающимся с холодным блеском ее глаз. — Ты поможешь мистеру Арнотту вести дела.
«А ты подумай, насколько больше я могу сделать своей кулинарной книгой или стихами!» — хочется крикнуть мне. Однако я лишь сжимаю губы и заставляю себя молчать.
— В этом прелесть Луи, — учтиво соглашается мистер Арнотт. — Нам ни к чему спускаться в подвал.
Вечером мы укладываемся спать в гостевой спальне, и мама укоряет меня за неблаговидный интерес к кухне и за непростительный вопрос, касающийся жалованья шефа.
— Должна же я знать такие вещи, если собираюсь стать хозяйкой дома?
— У тебя еще даже кольца нет, Элиза. Как можно быть столь нетерпеливой, упрямой, своенравной?
Она яростно запихивает волосы под ночной колпак.
— Лондонские дамы не интересуются тем, что происходит на кухне. Они очаровательны, умны, умеют поддержать беседу. Лишь так ты обеспечишь мистеру Арнотту положение в обществе.
Я натягиваю на себя одеяло, отворачиваюсь и задуваю свечу. Она продолжает выговаривать в темноте.
— И ты же видела великолепные плоды его труда… гренки в форме лебедей, плавающие в бульоне, ортоланы с петушиными гребешками, пирамида из меренги в форме женской головки… Он приготовил обед в нашу честь, Элиза.
— Знаю, мама.
Приготовленный Луи обед из шести блюд был столь великолепным и экстравагантным, что я с трудом могла поддерживать разговор.
— Я видела, как ты препарировала суп, — добавляет мать, — и исследовала гренки, точно хирург. Почему ты не можешь есть, как леди?
— Еды было слишком много, — бормочу я в подушку. — И половина пропала зря.
На самом деле вкус еды, приготовленной Луи, до сих пор у меня на языке, и я буду всю ночь пережевывать ее загадки и оттенки, или увижу ее во сне. Острая сладость приготовленных им яств; рыба — кажется, камбала, плывущая в душистом облаке поднимающегося пара; горошек, посыпанный кервелем; волшебный аромат соусов, наши имена, написанные сахарной глазурью на невесомой меренге. Вот только кто может позволить себе готовить такую еду?
— Ну, и ничего страшного. В самом деле, Элиза! Твоей экономии здесь не место. Как и твоим… неумеренным аппетитам.
Я вздыхаю в подушку и напоминаю себе, что в один прекрасный день этот дом станет моим, я буду женой, а не дочерью. И будущее, которое я себе рисовала — как я катаю раздражительную старуху-мать в расшатанном инвалидном кресле, — уносится прочь без следа.
Глава 36
Энн
Апельсиновые пышки
Лондон — сплошь остроконечные крыши, высокие и черные, куда ни глянь. На дорогах — суета и толкотня: фургоны и повозки, ослики, запряженные в тележки с водой, наемные экипажи, подпрыгивающие двуколки, оборванные мальчишки, ныряющие под колеса, чтобы схватить яблочный огрызок или упавшую монетку. Кругом стоит оглушительный шум: грохочут по булыжникам сотни обитых железом колес, раздаются крики возниц, свист кнутов, непрекращающийся ор торговцев, вытье попрошаек. Все это слышно даже в подземной кухне мистера Арнотта, даже в буфетной сзади дома, где я сплю на соломенном тюфяке в компании четырех храпящих горничных и сотен тараканов.
А еще Лондон — самый грязный, самый зловонный город из всех, где я бывала. Нечистоты, навоз, гнилая рыба, вонючая капуста, а потом вдруг ударит в нос запах жареных каштанов, горохового супа и печеных яблок, так что я чувствую по очереди то зверский голод, то тошноту. В Кенте запахи приходят и уходят, смотря где ты находишься и куда дует ветер. Здесь они повсюду, и на второй день я уже привыкаю.
Спустя пару дней мисс Элиза отпускает меня навестить Джека. Она рисует мне маленькую карту с расположением улиц и предупреждает, чтобы я ни с кем не разговаривала, только если надо спросить дорогу. Я пускаюсь в путь рано утром. Мисс Элиза и мадам еще отдыхают в своей комнате. Я рада вырваться из дома мистера Арнотта: камердинеры хватают меня за юбки, лакеи прижимаются в узких коридорах, а дворецкий уже трижды засунул жадные руки мне под корсаж.
Но едва я оказываюсь одна посреди тротуара, моргая, точно слепой крот, как на меня нападают торговцы. Мне предлагают купить бараньи ножки, крысиный яд, горячего угря, живых устриц, печеную картошку с пылу с жару, пудинг с почками и пирожок за пенни, ваксу, репу, тоник для волос из древесной коры, прокисшее молоко и подгнившие яблоки, деревянные колышки, брошюры, морские раковины. У меня рябит в глазах, я опускаю голову, стараясь не глядеть по сторонам, и останавливаюсь, только чтобы поглядеть на карту. И только когда на меня никто не смотрит.
Когда я выхожу на Пэлл-Мэлл, рот и нос забиты угольной пылью, а в голове гудит от шума. Но я мгновенно забываю об этом, увидев Реформ-клуб. При виде огромного здания, солидного и ухоженного, вся моя храбрость куда-то улетучивается. У парадного входа, помахивая тросточками, сверкая золотыми пуговицами и позвякивая цепочками от часов, дефилируют джентльмены в цилиндрах.
Подойдя к черному ходу, я прошу позвать брата. И вдруг появляется Джек, с удивленным лицом и весь в белом, будто ангел. Он обнимает меня так крепко, что захватывает дух, а затем делает шаг назад, чтобы рассмотреть получше. Я рассказываю, зачем приехала в Лондон и что скоро буду здесь жить, и брат улыбается от уха до уха. Мы оба стоим и улыбаемся, точно пара клоунов.
— Я скучал по тебе, сестренка, — говорит он и протягивает мне длинный белый фартук, жесткий от крахмала. — Надевай, и пойдем.
Он проводит меня в дверь, и я заглядываю на кухню. Помещение напоминает великолепный бальный зал, полный людей в белом. Все сияет чистотой. Пахнет чем-то непонятным, но чистым — уж точно не гнилым мясом и не свернувшимся молоком.