Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 32)
Я, стиснув зубы, пытаюсь изобразить приличествующее случаю уныние. Сплошная ложь… В отличие от меня, у мамы вполне себе траурный вид, и она жестом указывает на вышивку в рамочке на стене со словами: «С нами Бог». Я жду, когда она скажет «упокой, Господи, его душу» или что-то подобное; к моему облегчению даже она не заходит столь далеко.
— Что будет с мистером Кирби? — спрашиваю я.
Его преподобие вновь разминает пальцы с хрустом, напоминающим выстрелы.
— Его накажут на усмотрение мистера Магриджа. И за меньшие преступления людей приговаривали к плавучей тюрьме и пожизненной каторге.
— Насколько я знаю, он ужасно беден, — смиренно произношу я. — Видимо, он поймал этого кролика, чтобы утолить голод.
— Мистер Кирби его украл, мисс Актон. Кража — преступление.
Миссис Торп встает с дивана и поправляет чепец, точно ей надоел этот разговор, и она хочет уйти.
— В угодьях мистера Магриджа этих диких кроликов, наверное, сотни, — возмущаюсь я. — И что, если Энн не хочет присматривать за отцом?
— Ты рассуждаешь, как французский революционер, милая Элиза, — издает нервный смешок мама.
Я не обращаю на нее внимания и перевожу взгляд на мистера Торпа, продолжающего выдергивать пальцы.
— А мать, которая научила Энн грамоте, тоже была преступницей?
Он молча дергает себя за указательный палец и кланяется маме.
Проводив гостей, мама возвращается, кипя от злости.
— Почему ты вечно со всеми споришь, Элиза? Ты прекрасно знаешь о наших затруднениях. Мы не можем позволить себе иметь ни одного врага среди местной буржуазии и духовенства.
— Думаешь, мне не все равно? — холодно произношу я. — Ты забыла, какой сегодня день?
Выражение ее лица внезапно меняется, в глазах мелькает искра тепла и понимания. Но через мгновение оно становится холодным и неумолимым.
— Мы договорились об этом не упоминать. Никогда.
Она отводит взгляд.
— Я хочу рассказать мистеру Арнотту, — говорю я. — Как я могу стать его женой, если он не знает?
— Мы все обсудили много лет назад, и ты согласилась. Если мистер Арнотт узнает, он не возьмет тебя в жены. И что тогда будет с нами? С твоим отцом? С сестрами, которые вынуждены работать гувернантками?
Она берет меня за талию:
— Будь благоразумна, Элиза. Когда выйдешь замуж, будешь иметь кольцо на пальце, а еще лучше — ребенка, то можешь рассказывать о своем прошлом. А до тех пор…
Я стряхиваю ее руку:
— Очень хорошо, только я пеку кекс в честь сегодняшнего дня. В ее честь.
Мать понижает голос почти до шепота:
— Прислуга не должна знать.
Она выскакивает из комнаты, яростно звеня ключами. Во внезапно наступившей тишине я вспоминаю давно написанные строки:
Цветы апельсина, только что сорванные, опущенные в вазочку с лиссабонским сахаром. Его нужно взбивать с белками свежих яиц, пока масса не превратится в заснеженные горные пики. «Макаруны с апельсиновым цветом, — думаю я. — Содовый кекс слишком банален. Надо было сделать макаруны с цветами апельсина».
Глава 34
Энн
Превосходный содовый кекс
Я достаю из духовки кекс. Кухня наполняется ароматом мускатного ореха и ванильной сладостью, окутывающей меня, как мягкое шерстяное одеяло. Или как мамины руки в детстве, когда воздух хрустел от мороза. Я осторожно прохожусь острым ножом по краю формы. Вбегает Хэтти, с красным лицом и вытаращенными глазами.
— Они говорят о тебе, Энн Кирби! А совсем не о свадьбе!
— Обо мне?
В голове вихрем проносятся мысли о папином пьянстве и мамином безумии. А через мгновение — о книге со стихами мисс Элизы. Меня прошибает холодным потом. Может, кто-то видел, как я прячу книгу под матрас? Не иначе, меня увидел сам Бог и пожаловался мистеру Торпу. О боже, я буду гореть в аду!
— Да, Энн, о тебе! Ты что, пропустила церковь?
Я трясу головой. В рот будто сухих листьев напихали.
— Ты, видать, чего-то натворила. Зачем бы они пришли говорить о тебе?
Глаза Хэтти превращаются в узкие щелки.
— Признавайся, стащила немножко топленого жира или воска для свечей?
У меня отнимается язык. Я действительно кое-что стащила.
— Мы что, не подруги? — щурится Хэтти. — Признавайся, Энн.
— Ничего я не брала, — пожимаю плечами я.
Я ведь вернула книгу…
— Наверное, просто к слову пришлось, — широко улыбается Хэтти, точно все ее сомнения развеялись. — Это ведь они нашли для тебя место?
Я киваю.
— Где ни работаешь, хозяева всегда думают, что ты чего-нибудь украла. В первую очередь обыщут нашу комнату, так что если ты запрятала там фамильное серебро, то лучше перепрячь.
Она хохочет, будто это смешно. Сжав напоследок мою руку, Хэтти поправляет передник и идет накачать воды.
Не находя себе места, я жду возвращения мисс Элизы. Просеиваю золу, чищу оловянный подсвечник, скребу сахарную голову, чтобы посыпать кекс. Вытираю пыль с буфета и открытых полок, насыпаю уголь и начинаю полировать серебряный чайный сервиз — ложечки, сахарницу, маленький изогнутый молочник.
Вернувшись на кухню, мисс Элиза ведет себя чрезвычайно странно. У нее хмурое лицо, глаза покраснели, а на шее розовые пятна. Она шмыгает носом и царапает что-то в блокноте, а через несколько минут вдруг говорит:
— Энн, вставь в кекс свечку.
— Свечку? В кекс? — недоуменно переспрашиваю я.
— Да, хорошую восковую свечу, не огарок.
Ее просьба сбивает меня с толку. Свечи стоят больших денег, и для чего вставлять их в кекс? Кроме того, капли воска его испортят. Может, я не так поняла? Она говорит, будто прочтя мои мысли:
— Это континентальный обычай, с которым я познакомилась в путешествиях. Сделай в кексе углубление и воткни свечу.
Затем идет к комоду, открывает жестянку и кладет на стол пять шиллингов.
— Твоему отцу нужны деньги. Это ему.
На меня накатывает облегчение. Значит, речь шла не о папином пьянстве или мамином безумии. И вроде, слава богу, не о похищении книги. Тут я окончательно запутываюсь. Зачем она дает мне деньги для папы? Почему выглядит такой подавленной?
Она вновь отвечает, не дождавшись вопроса:
— Твоего отца поймали на браконьерстве. За пять шиллингов он купит свободу.
— Вы узнали об этом от его преподобия?
Я не осмеливаюсь смотреть ей в глаза. Браконьерство — страшное преступление, а папа, должно быть, чуть не умирал с голоду или так напился, что ничего не соображал. Покраснев от стыда, я сую монеты в карман передника.
— Да, — отвечает мисс Элиза. — Торпы требуют отослать тебя домой, чтобы ты могла удерживать отца от пьянства и нарушений закона.
Я сглатываю и делаю глубокий вдох. Как объяснить, что я люблю папу, но не могу вернуться к своей старой жизни, бросить нашу книгу с рецептами?
— Тогда у нас не будет денег на жизнь, кроме тех, что присылает Джек. Папа не может работать в поле, у него только одна нога.