Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 23)
— Скажите, будьте добры, когда у вас день посещений, сэр? — спрашиваю я.
— В субботу, через две недели, — отвечает смотритель и добавляет, что небольшая мзда для санитарок будет не лишней. — Передать, что ты готова их отблагодарить?
— Да, и для вас тоже найдется несколько монет, сэр.
Я просовываю в окошко пенни и задумываюсь, что неплохо бы угостить его куском сливового сыра. Если бы я могла позволить себе купить кулечек лиссабонского сахара и собрать вдоволь хвороста, чтобы поддерживать хороший огонь! До встречи с мельником остается час. Я решаю пока насобирать хвороста.
Я оборачиваюсь и бросаю последний взгляд на лечебницу, сурово взирающую на меня пустыми глазницами окон. Над дымовыми трубами кружат, хлопая крыльями, черные птицы. А в маленьком зарешеченном окошке под часами виднеется чье-то лицо. Может, это мама? Я на всякий случай машу рукой и улыбаюсь. А потом моргаю, и лица уже нет.
Глава 25
Элиза
Варево в чайнике
Через полчаса, ведомая подробными указаниями миссис Торп, я подхожу к описанному ею пабу. Пивную можно узнать издалека по характерным звукам: разноголосый гомон, кашель, громкие голоса. Разношерстные группки матросов, поденщиков и просто бездельников сидят на земле, пьют пиво из оловянных и глиняных кружек, посасывают маленькие черные трубки. Они с деланым почтением снимают головные уборы. Один смачно плюется, другой громко выкрикивает самое грубое и неприличное ругательство, какое только можно вообразить. Я ускоряю шаг. Вдруг что-то больно ударяет мне в спину. Маленькое, твердое, круглое. Яблоко? Камень? Путаясь в юбках, я спешу завернуть за угол, подгоняемая грубым хохотом пьянчуг. Я злюсь на свою скупость, заставившую меня идти пешком. Надо было нанять экипаж.
Впереди виднеется купа вязов, а перед ней — глиняная лачуга, не превышающая размером буфетную в Бордайк-хаусе. Это не может быть домом Энн. Хотя я видела немало таких лачуг из окон экипажа, в голове не укладывается, что здесь может жить девушка, к которой я испытываю столь теплые чувства. Мне представлялся скромный домик, с цыплятами, копошащимися в маленьком, но ухоженном огородике, какая-нибудь коза, жующая травку, по меньшей мере приличное окно.
Ничего подобного. Покосившаяся соломенная крыша совсем обветшала, с карниза свисают тонкие, растрепанные пучки соломы. Маленькая, потрескавшаяся труба опасно кренится вбок. Единственное окно, представляющее собой заткнутое тряпками отверстие в стене, захватил плющ. Краска на двери облупилась, а сама дверь открыта и вот-вот слетит с петель. Ни козы, ни цыплят. Только шелудивый пес с торчащими ребрами, привязанный к столбу, с лаем бросается мне навстречу.
Я окликаю Энн. Собака рвется с веревки и лает еще яростнее.
— Мистер Кирби!
Я толкаю дверь; пальцы погружаются в отсыревшую древесину. Одна-единственная комната: низкий потолок, запах прокисшего пива, плесени, самого дешевого жира. Тюфяк с торчащей из дыр соломой лежит в мелкой лужице воды, которая, судя по всему, сочится из утрамбованного земляного пола. В углу притулился открытый очаг, над которым висит железный шест, а на каменной плите стоят железный чайник, одинокая сковорода и две оловянные тарелки. На полу, испещренном птичьим пометом, лежит вместо ковра кусок старой клеенки.
Когда глаза привыкают к полумраку, я замечаю в углу помятый металлический сундук. Ларь для муки? Я открываю ржавую крышку. Внутри лежат четыре подпорченных яблока, накрытый кувшин с водой, банка свиного жира, два маленьких яйца в курином помете, мисочка ежевики и миска с серой мукой, больше похожей на дорожную пыль. Я закрываю крышку, вспоминая кладовую в Бордайк-хаусе, с полками, ломящимися от мяса, рыбы, масла, сливок, сахара. Я думаю о полковнике Мартине, беспардонно требовавшем перепелиные яйца и копченую треску, сваренную в сливках с мелкой солью; о том, как миссис Мартин оставляла на тарелке половину жареного голубя и большую часть пудинга с лососем; о том, сколько продуктов пропадает зря на кухнях у богатеев.
К горлу подступает тошнота, в голове крутятся строчки стихов
Как я могла позволить матери прогнать Энн? Почему полковник Мартин уехал победителем, а Энн изгнана с позором? Мысли путаются; лишь через минуту, взяв себя в руки, я возвращаюсь в настоящее и осматриваю комнату, напрасно ища хоть какое-то напоминание о покойной матери Энн. Ничего. На вбитых в стену крючках висит мужская одежда, изношенная и залатанная. Ни обуви, ни книг, ни картин на стенах, ни белья, ни лампы, ни чашек, ни стаканов. На тюфяке лежат одинокая худая подушка и лысое одеяло. Даже умывальника нет. Как она моет посуду, стирает одежду, моется? У меня начинает стучать в висках.
Я достаю из кармана написанную еще дома записку и оставляю под камнем перед дверью. Собака вновь рвется, злобно скаля желтые зубы. Я заглядываю за хижину, глупо надеясь, что Энн или мистер Кирби ухаживают за грядками. За домом виднеется узкая, грубо вскопанная полоска земли, не длиннее метлы, а по другую сторону покосившейся деревянной изгороди раскинулся зеленый луг с сочной травой. Там пасутся упитанные, довольные волы. Помахивая хвостами, они неторопливо бредут в мою сторону. Интересно, кто владелец этой земли? Он берет с семьи Энн арендную плату, ничего не предоставляя взамен.
На обратном пути, несмотря на головную боль, я решаю заглянуть в пивную — вдруг Энн там. Как только я приближаюсь, работяги начинают свистеть и сквернословить. Я прохожу мимо и, опустив голову, ныряю в низкую дверь. Помещение совсем не похоже на гостиницы и таверны, какими в свое время владел мой отец. Низкие закопченные балки почти касаются моей шляпы. Посреди комнаты стоит большой стол, который не вытирали по меньшей мере неделю, залитый пивом и засыпанный кучками пепла. Между кучками пепла и лужицами пива тянутся жирные потеки сальной свечи. Запах вареных потрохов, желудков, костей, жира, идущий от большого железного котла, подвешенного над очагом, смешивается с крепким духом пива, дыма и нестиранной одежды. От печного и табачного дыма, от всей этой удушающей атмосферы у меня начинает щипать глаза.
Выросшая из темноты женщина с трубкой в зубах меряет меня хмурым взглядом. Мне хотелось бы спросить, как она живет, что ест, но выражение ее лица не располагает к вопросам. Я оглядываюсь в поисках ближайшего выхода. В заведении только одна дверь, и та перекрыта стайкой замурзанных, полуголых детей, разглядывающих меня огромными, как плошки, глазами.
Завсегдатаи пивной — поджигатели стогов? Скотокрады? Браконьеры? — нестройно затягивают похабную песню о старой деве. Заметили, что у меня нет обручального кольца.
— Выпивку будете заказывать? — спрашивает женщина, не вынимая изо рта трубки и указывая на деревянную бадью с какими-то помоями под столом.
— Нет, спасибо, — внезапно испугавшись, говорю я.
Зачем я только вошла в этот притон?
Я разворачиваюсь к двери, но выход перекрывают худые, как щепки, фигурки детей.
— Тогда похлебку из чайника? На лучших бараньих костях.
Женщина вытирает руки о передник, твердый от засохшей крови и грязи.
— Для вас — полпенни, леди. Если не хотите еще очистков пастернака.
Работяга дает затрещину одному из детей, протискивается мимо них и идет к столу. Изрыгая проклятия, он опускает кружку в пенную жидкость. Завидев брешь в обороне, я швыряю на стол шиллинг и бросаюсь к выходу. С меня хватит. За один час я увидела из жизни бедняков больше, чем за предыдущих тридцать лет. Я ухожу, преследуемая по пятам их пошлой песней
Они поют и поют, но я наконец отхожу достаточно далеко, чтобы не слышать. И только тогда до меня доходит, что, возможно, среди неотесанных пьянчуг был и мистер Кирби. Я вспоминаю туманные слова миссис Торп: «Не могу ручаться за то, что вы там увидите». Мне не нужны ее ответы. Я просто хочу вернуть Энн. И теперь, когда я увидела ее убогий, обшарпанный, безрадостный дом, я полна решимости это сделать.
Глава 26
Энн
Мармелад из айвы
Сегодня я вернулась в Бордайк-хаус. Встала рано, раньше папы, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. Казалось, даже солнце радуется вместе со мной, посылая свои теплые лучи на поля, сады и огороды, на сборщиков хмеля, выбирающихся из-под полотняных палаток. Я была так счастлива, что когда швырявшие камнями в ворон мальчишки угодили несколькими камешками в меня, лишь рассмеялась и бросила их обратно. Всю дорогу до Тонбриджа я тихонько пела: баллады, колыбельные, детские песенки. А когда пересохло горло, начала танцевать: джигу, народные танцы, пока не добралась до каменоломни на окраине городка. Там я напустила на себя важный, серьезный вид, как полагается кухонной помощнице — да, я теперь помощница Элизы Актон.
Она оставила у нас на пороге очень милую записку, в которой просила меня вернуться в качестве ее помощницы с жалованьем шесть шиллингов в неделю. А в нижней части послания, которое, честное слово, было надушено ванильной эссенцией, она нарисовала трехъярусный торт, желе в формочке, пышный пирог и сливовый пудинг на блюде. Я улыбалась три часа подряд. Когда вернулся папа, ему не очень-то понравилось, что я улыбаюсь, но я сказала, что у меня снова есть работа, и он тоже заулыбался. Рассказать ему о лечебнице у меня не хватило духу. Да он и не спрашивал.