Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 22)
— Да, она могла завербоваться в сборщики хмеля.
У меня пересыхает в горле. Миссис Торп что-то известно. Она знает, что я опоздала. Стихотворные строчки путаются в голове… «Вы дружбы цепь так грубо разорвали… Погибло все — надежды и мечты… Она теперь в пределах дальних, где нет любви…»
Нахлынувшие на меня чувства почему-то представляются в виде рецепта: фунт свежего отчаяния, три чашки крепкого разочарования, пять унций угрызений совести, хорошенько посыпать тонко нарезанным сожалением и добавить щепотку жалости к себе.
— Что с вами? — вопрошает миссис Торп, теребя окольцованными перстами тонкий золотой крестик на шее.
Этот жест призван напомнить мне о ее семейном положении, а заодно и о благочестии.
— Я хочу навестить Энн.
— Вы не нуждаетесь в моем разрешении, — сводит брови миссис Торп.
— Верно, только у меня нет ее адреса.
— Вы что, не записали адрес, когда брали ее на работу? — таращит глаза миссис Торп, будто я оказалась еще большей идиоткой, чем она предполагала.
— Знаете, я как-то не подумала.
Я лихорадочно вспоминаю, что рассказывала Энн о своем доме. Не помню, чтобы я ее расспрашивала. Я почти ничего о ней не знаю. Как жаль!
Миссис Торп поджимает губы и задумывается.
— Может, вам лучше зайти еще разок, когда муж будет дома, заодно поговорим о ваших стихах. Хотя должна заметить, что мой дорогой супруг не одобряет пишущих женщин, тем более незамужних. Я полностью разделяю его мнение, но, возможно, вы меня переубедите, мисс Актон.
От потрясения у меня пропадает дар речи. Я могла бы сказать ей, что мою первую книгу заказали не менее тринадцати священников, что их преподобия Коббольд из Ипсвича, Флетчер из Вудбриджа, Кирби из Саффолка и Мортимер из Кента подтвердили получение благодарственными записками, что один из них, кажется, преподобный Кирби, с восторгом писал об искренности и очаровании моих стихов. Затем я вспоминаю резкое и неодобрительное письмо его преподобия Буля из Таттингстона, который вернул мне книгу. Волоски на руках встают дыбом, точно в комнату ворвался порыв ледяного воздуха.
Я отгоняю воспоминание о сердитых, злобных словах его преподобия Буля и встаю, подняв голову и выпрямив спину, решительная и непоколебимая, как топор мясника.
— Если вы не можете дать мне адрес Энн Кирби, я найду его в другом месте.
Что-то в моем поведении или тоне голоса заставляет миссис Торп передумать. Она вздыхает и достает из глубин юбки серебряный колокольчик. Победа! Меня охватывает облегчение. Служанку отправляют за бумагой, пером и чернилами, после чего миссис Торп старательно пишет три строчки указаний своим лучшим почерком.
— Не могу ручаться за то, что вы там увидите, — предупреждает она, с видимой неохотой передавая мне сложенный листок.
Задумавшись, что увижу в доме у Энн, я хмурю брови. Но когда выхожу на дорогу и поднимаю глаза к высокому, чистому голубому небу, сердитые слова миссис Торп мигом вылетают из головы. Миновав «Розу и Корону», винную и книжную лавки, Институт механики, кирпичный завод и бумажную фабрику, я иду через заливные луга и поля хмеля, золотисто-зелеными волнами плывущие в свете октябрьского солнца. В густом, тягучем воздухе пахнет соломой, по полю снуют сборщики. Босоногие детишки, черноволосые цыгане, сморщенные старики, сгорбленные старухи в платках: все они ползают, наклоняются, тянутся вверх среди бесконечных рядов с шестами, увитыми хмелем.
Ища взглядом Энн, я вдруг замечаю шуршащего в подлеске ежика — неожиданная встреча, ведь ежи — ночные животные, избегающие встречи с человеком. А что, если придумать десерт в виде ежика? Из чего сделать иголки? Кусочки бланшированного миндаля? Можно покрыть их белой глазурью и подрумянить в духовке, чтобы передать его серовато-коричневый цвет. А под колючей броней из миндаля и глазури… масляный бисквит «Мадейра»? Плотное бланманже? Размышляя, из чего сделать тело ежика, я замечаю яблоню с одним-единственным румяным яблоком на верхушке. Яблочный еж! Густое, хорошо уваренное яблочное пюре… А внутри — абрикосовый джем, ароматизированный лимоном. Представив, как мы с Энн делаем яблочного ежа, я подхватываю юбки, ускоряю шаг и чуть ли не бегу в сторону ее дома.
Глава 24
Энн
Сливовый сыр
За всю дорогу до Барминг-Хит мельник не произносит ни слова. Я рада, что можно спокойно рассматривать ежевику, тернослив и дикие яблоки, придумывая, какие вкусности можно из них приготовить. Интересно, что сейчас делает мисс Элиза, желе из ежевики или сливовый шраб? А когда дорогу с пронзительным криком перебегает фазан, я начинаю гадать, кто теперь принимает дичь. Хэтти слишком брезглива. Видать, мисс Элиза взяла новую девушку.
Мне вовсе не хочется думать о мисс Элизе и Хэтти — от этого я чувствую себя выпотрошенной, точно внутри ничего нет.
— Лечебница — новое здание, — сообщает мельник с такой гордостью, будто сам его построил. — Проект разработал тот же самый архитектор, что строил тюрьму в Мейдстоне.
Он удовлетворенно кивает и указывает вперед ивовым прутом, который использует вместо кнута для своей старой клячи.
Вдали высятся чугунные ворота, за ними — дорога, что ведет к огромному мрачно-серому зданию, полностью состоящему из острых углов и окруженному строительными лесами. У меня сжимается сердце. Сейчас я увижу маму! И медсестру, которая за ней ухаживает. А может, и доктора, и ее комнату…
— Его еще не достроили, — добавляет мельник с той же самой ноткой гордости.
Когда мы подъезжаем ближе, я вижу, что лечебница очень большая, с красивыми часами, приземистыми колоннами и высокими узкими трубами, устремленными в небеса. Вокруг здания тянется железная изгородь с острыми шипами. По обе стороны от чугунных ворот стоят две одинаковые сторожки, в маленьких квадратных окнах светятся масляные лампы.
— Их тут сотни, — говорит мельник, — и все психи.
Он высаживает меня у ворот и велит ждать на этом же месте ровно в четыре часа. Лошадка трусит дальше, а меня вдруг охватывает такое одиночество, будто всех людей скосила чума, и я осталась одна на белом свете. Странное чувство, которого я никогда не испытывала в Бордайк-хаусе. Но тут открывается окошко в стене, а в нем появляется красное, точно кусок мяса, лицо, изрытое шрамами от оспы.
— Я приехала навестить миссис Джейн Кирби, сэр, — говорю я, подняв голову, как мисс Элиза при разговоре с мадам.
— Мы закрыты.
Окошко захлопывается. У меня дрожит подбородок. Почему никто не сказал мне, что лечебницы для душевнобольных закрываются? Я думала, они открыты всегда, как церкви.
Я стучу в окошко:
— Пожалуйста, сэр! Я приехала из самого Тонбриджа, чтобы увидеть свою маму.
Задвижка отскакивает.
— Сегодня не день посещений.
— Я не знала про дни посещений, — срывающимся голосом произношу я.
Мужчина вздыхает и, почесав нос, спрашивает, есть ли у меня деньги.
— Я как раз получила жалованье, сэр, — говорю я, радуясь, что захватила с собой все свое богатство, чтобы папа не снес его в пивную.
— Сколько? — спрашивает он и отворачивается. — Я ведь должен поделиться с санитарками. Чтобы они согласились привести ее, учитывая, что сегодня не день посещений.
Я хмурю брови:
— Привести ее? Я хотела посмотреть, где она живет… ее комнату.
Он смеется, точно услышал очень смешную шутку, и вытирает слезящиеся глаза грязным платком.
— Ее комнату…
— У меня есть целых пять шиллингов, — признаюсь я. — Только я должна заплатить человеку, что привез меня сюда.
— Ну, давай тогда три шиллинга.
Я киваю, только бы избавиться от этого жадюги, и просовываю в окошко деньги — большую часть своего заработка. Он сгребает монеты и захлопывает окошко. Оставшись в одиночестве, я рассматриваю дорогу и большое серое здание — закрытые окна, башня с часами, ряды чахлых тисов. И вдруг замечаю в окне на третьем этаже человека, колотящего кулаками в стекло. Через несколько секунд он исчезает. Точно как Панч в уличном кукольном представлении, когда кукловод стягивает его со сцены. Не на шутку взволнованная, я во все глаза смотрю в окно, но там больше ничего не видно, и я убеждаю себя, что у меня разыгралось воображение.
Смотритель наконец возвращается и говорит, почесывая пах:
— У миссис Джейн Кирби нету никакой дочки. Она в этом совершенно уверена.
— Я ее дочь! Клянусь! Она просто потеряла память, поэтому и попала сюда! — возмущенно восклицаю я, и тут же вспоминаю: нельзя выходить из себя, если я хочу увидеть маму или хотя бы получить назад свои три шиллинга.
— Прошу вас, сэр! Я ее единственная дочь, пришла поздравить ее с днем рождения.
— Она ничего не говорила ни про дочь, ни про день рождения, — недоверчиво произносит он.
Мне в голову приходит странная мысль. Может, они просто не хотят, чтобы я увидела маму? Я не могу понять, зачем им это нужно, но тихий голос коварно нашептывает на ухо:
— Четыре шиллинга, — совсем отчаявшись, говорю я.
Мужчина качает головой.
— Дело не во мне, девонька. Ее должны подготовить. Я им скажу, что к миссис Джейн Кирби придет посетительница.
Он отдает мне монеты, горячие и скользкие, и шаркающей походкой возвращается в сторожку.
«О господи! — думаю я. — Отказался от четырех шиллингов… Что они с ней сделали?» В желудке все переворачивается, под мышками выступает холодный пот. Я стучу в окошко. Оно открывается, из него выглядывает раздраженное лицо.