Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 21)
— И он вдовец!
Мое воображение рисует мистера Арнотта: согбенный лысеющий старик с рыхлыми щеками над дряблой шеей и толстым, нависающим над ремнем животом.
— Он приезжает в Танбридж-Уэллс на воды? У него подагра или камни в почках?
— Я не люблю совать нос в чужие дела, но будь практичной, Элиза. Отнесись к этому непредвзято.
Мать вновь самодовольно вертит кольцо, и я будто читаю ее мысли: мужчина в возрасте, с кучей болячек, состоятельный: что может быть лучше, чем стать женой обеспеченного человека? Только перспектива стать его вдовой. У меня внутри все переворачивается от ее бесстыдства.
Я ухожу, а она кричит вслед:
— Ты не спросила, какой у него бизнес!
Мне неинтересно. Кроме того, надо жарить уток, тушить огурцы, обваливать почки в петрушке, тимьяне и кайенском перце.
А после этого я должна раздобыть адрес Энн Кирби. Пока не поздно.
Глава 22
Энн
Кусок хлеба
Миссис Торп не делает мне замечания по поводу растрепанных волос, не хвалит мои новые башмаки, покрытые теперь пылью и грязью, и даже не спрашивает, почему я не в Бордайк-хаусе. Она не приглашает меня в дом — хотя бы в буфетную. Мы стоим на заднем дворе, где крутится конюх, она поглядывает то на него, то на служанку, что принимает у посыльного от мясника связку кроликов.
— Понятия не имею, где твоя мать, — нетерпеливо произносит она. — Как видишь, я занята.
— Пожалуйста, мадам, его преподобие должен знать, — умоляю я, скромно опустив глаза. — Мне сказали, что он ее туда отвез.
— Куда отвез?
Не дожидаясь моего ответа, она отворачивается и кричит:
— Эти кролики точно молодые и свежие? Мне не нужны кролики старше четырех месяцев. Слышишь, Флоренс? Четыре месяца!
Я оглядываю Флоренс — несчастное забитое существо, худющее, точно обглоданная кость, и радуюсь, что мисс Элиза никогда на меня не кричала, никогда не обращалась, как с куском грязи. Подумав об этом, я вырастаю в собственных глазах и, преисполнившись храбрости, спрашиваю, глядя прямо в глаза миссис Торп:
— Где я могу найти его преподобие Торпа, мэм?
— Мой супруг может быть где угодно — он чрезвычайно востребован. Подожди здесь, Флоренс вынесет тебе кусок хлеба, и можешь идти.
— Спасибо, не нужно, мэм. Я хочу навестить свою маму. Ее увез ваш муж, и у меня нет адреса.
— Я. Тебе. Сказала, — гневно выдохнув, произносит миссис Торп с нажимом на каждом слове, и пытается отогнать меня, хлопнув в ладоши, точно бродячую собаку.
Затем она прищуривается и смотрит на меня в упор.
— Почему ты не в Бордайк-хаусе, Энн Кирби?
Я краснею, и всю мою храбрость как ветром сдувает.
— Меня уволили, — говорю я, опустив голову, как побитая собака.
— Уволили? Да я наизнанку вывернулась, чтобы добыть тебе это место!
Она окидывает меня ледяным взглядом:
— Ты не лучше своего отца, Энн Кирби. Моему супругу, бедняжке, тоже пришлось его уволить. В первый же рабочий день! Мы сделали для вашей семьи все, что могли, и вот как вы нам отплатили.
Она гневно трясет головой и отворачивается, точно видеть меня не может. Я чувствую себя маленькой и жалкой букашкой, будто усыхаю от стыда.
Миссис Торп направляется к дому, а я не могу пошевельнуться, хотя чувствую на себе взгляд посыльного от мясника. Дойдя до двери, она оборачивается.
— Психиатрическая лечебница графства Кент, вот где твоя мать. Надежно заперта. Всю вашу семейку следует туда упрятать!
И скрывается в доме, хлопнув дверью.
— А где это, мэм? Как туда добраться? — кричу я, хоть и понимаю, что она меня не слышит.
Глаза щиплет от слез, но я не собираюсь показывать их мальчишке. Я напрягаю мышцы лица, а он поворачивает свою тележку к дороге. Железные колеса грохочут по булыжникам. И вдруг посыльный кричит через плечо:
— Это не так уж далеко, барышня, в Барминг-Хит, за Мейдстоном. Миль пятнадцать будет.
— Пятнадцать миль? — переспрашиваю я.
Для меня это не расстояние, лишь бы знать, куда идти.
— Можно идти вдоль реки, или подъехать с мельником Джонсом, — добавляет он. — У него там зазноба работает, он то и дело к ней ездит.
У меня появляется надежда.
— Спасибо! — благодарю я парнишку. — Огромное спасибо!
Глава 23
Элиза
Яблочный еж с глазурью и миндальными колючками
Я смываю с себя запах кухни — лука, подливки, вареных костей — и надеваю добротные башмаки. Набрасываю на плечи клетчатую шаль и отправляюсь к дому викария. Подлые супруги Мартин расплатились и уехали. После прощального завтрака, на который полковник потребовал ни много ни мало холодную говядину, яйца кохинкинских кур, маффины со штрейзелем и запеченные грибы, чтобы «подкрепиться на дорожку», ему хватило наглости сунуть свой нос на кухню. Наверное, этот негодяй решил проверить, действительно ли мы уволили Энн.
— Я хочу поблагодарить шефа, — с натянутой улыбкой процедил полковник. Он ведь француз, насколько я понимаю?
Я фыркнула, но вовремя опомнилась.
— Вы правы, сэр. Наша кухарка отлично готовит, и я передам ей ваши добрые слова.
— Как, простая кухарка? Значит, наши предположения оказались ошибочными.
Полковник развернулся с такой прытью, что у него чуть ноги не заплелись.
Нет нужды говорить, что его комплименты «французскому шефу» подняли мне настроение. Как и утренняя почта, с которой пришли два ежегодника: «Литературный вестник» и «Предложение дружбы». Поскольку жильцов у нас не осталось и не надо было готовить еду, а я не хотела прийти в дом викария слишком рано, у меня появилось время почитать. Устроившись в гостиной, я упивалась стихами Фелиции Хеманс, Мэри Хауитт, Марии Джейн Джусбери и своей любимицы, Летиции Лэндон. Читая ее стихи, я вижу в зеркале слов себя. Будто она заглядывает мне в душу, понимает меня. Я ловлю себя на том, что произношу любимые строки вслух, стараясь запомнить, чтобы рассказать потом Энн. Я вновь вспоминаю ее трогательные слова…
Именно такое чувство я испытываю к женщинам-поэтессам. Они — мои старые, преданные друзья, что появляются в самые тяжелые минуты.
Когда я подхожу к дому викария, строки Летиции Лэндон путаются в голове со стихами знаменитой миссис Хауитт и моими собственными робкими попытками. Несмотря на то что смешение слов, образов, озарений подчеркивает несовершенство моих стихов, они поднимают мой дух. Я берусь за медный дверной молоток в виде львиной головы с пышной гривой и опускаю его с такой решимостью, что звон разносится по всему дому.
Звук шагов, скрежет ключа, и дверь на хорошо смазанных петлях распахивается. Служанка с перепуганными глазами делает книксен и убегает доложить о моем прибытии.
На лице миссис Торп читается плохо скрываемое удивление. Ее щеки и подбородок дергаются, точно она не может решить, какое принять выражение. Наконец она приветствует меня натянутой улыбкой.
— Мне нужен адрес Энн Кирби, — говорю я. — Произошло недоразумение, и я должна попросить ее вернуться.
Я, как всегда, чересчур прямолинейна. Глаза миссис Торп подергиваются холодным туманом, как у мертвой форели.
— Вы такая умница, что нашли ее, миссис Торп, — заискивающе добавляю я.
Ее выражение смягчается.
— Давайте выпьем чаю, или вы предпочитаете кофе?
Она достает из складок юбки резной серебряный колокольчик и трясет им. Появляется маленькая служанка, делает книксен и убегает. Миссис Торп ведет меня в гостиную — обои с розочками, портрет мистера Торпа маслом над камином, пара кресел, обтянутых зеленой кожей.
Мы обсуждаем погоду, разрушительное действие поздних морозов на урожай, наводнивших город жителей лондонского Ист-Энда, что приезжают собирать хмель, и как трудно в наше время найти хорошую прислугу. Я хватаюсь за последнюю фразу, точно кошка, узревшая добычу.
— Просто глупое недоразумение, — объясняю я, скромно опустив глаза в чашку, где плавают заблудившиеся чаинки, похожие на утонувших жучков. — Всецело моя вина, и я должна вернуть Энн, если еще не поздно. «Не дай бог мне опоздать», — с ужасом думаю я.
Миссис Торп надувает щеки и ставит чашку на стол, сверкая обручальным кольцом, переливающимся в солнечном луче. После короткой паузы, не убирая руку с кольцом из луча, хозяйка дома заговаривает вновь.