Анна Зимова – Мелодия первой любви (страница 5)

– Но не так же!

Я поплелась за Аней в её комнату. Тут тоже пахло дымом.

– Ладно, со списком знакомых облом. Но ничего страшного, – успокоила она. – Мы сами привлечём в нашу жизнь то, что нам нужно. Для этого и делают запрос во Вселенную.

– Проветрить можно?

– Чуть позже. Дым – это часть ритуала.

– Ладно. Что нужно делать? Типа попросить: хочу большой и чистой любви?

– Не просто попросить, а написать. Слова на бумаге имеют больше силы, чем произнесённые вслух.

– А что писать?

– Чего хочешь. Точнее, кого. Опиши человека, которого желаешь встретить. И попроси, чтобы Вселенная тебе его послала.

– И он прям нарисуется?

– Если так относиться, то нет. Но вообще-то искренние запросы имеют свойство сбываться. Так что настраивайся и пиши. Прям вот всё. Как он должен выглядеть. Какие у него ценности, приоритеты. Характер какой, мягкий или решительный? Все это подробно записывай. Прочувствовать всё надо. Представь себе образ этого человека.

Потом письмо нужно положить в шкатулку, желательно старинную.

– У меня старых нет.

– В любую тогда.

Я подумала, ладно, не так уж это и безумно.

– Давай бумагу!

– Только пиши как можно конкретнее. Чем чётче ты сформулируешь свой идеал, там больше шансов его повстречать.

– Так, а как мне обращаться-то? И к кому? Дорогая Вселенная?

– Да. Дорогая Вселенная, я, Лена-такая-то, прошу тебя, чтобы ты послала мне…

– Любовь?

– Нет. Конкретнее. «Любовь» – это как угодно можно расценить.

Я села за стол и вывела на листе «Дорогая Вселенная!..»

Дальше как-то застопорилось. Стыдливость перед бумагой я давно уже научилась преодолевать, но вот требования к возможному избраннику… В голове вроде как есть некая установка: «Любовь – это, конечно, хорошо; да я вовсе не против влюбиться; тем более что мне уже почти пятнадцать, а мне даже никто не нравится» – а не пишется. В голове крутились только сцены из романтических фильмов.

Я постаралась заглянуть внутрь себя. Чтобы «с похожими интересами» – этого, конечно, не надо, тут я обойдусь. В четыре руки тренькать Огинского – это не про любовь. Не так я её себе вижу. «Добрый» – это да. Это обязательно. «Умный». Я написала ещё: «Чтобы меня понимал». А что значит, чтобы понимал? Ну, это про уважение, наверное. На бумаге вырисовывался совершенно абстрактный какой-то тип вроде херувима: никто его не видел, но все в курсе, что он очень хороший и положительный. Чтобы придать ему каких-то земных черт, я написала: «Симпатичный». Потом, подумав, добавила: «Темноволосый». Вот, значит, не так уж всё и абстрактно. Мне действительно нравятся мальчики с тёмными волосами.

Я то и дело оборачивалась на Аньку и расстраивалась, видя, как бодро она строчит на своем листе. Сразу видно, человек знает, чего хочет.

– Ань, ты про что пишешь?

– Про то, что хочу что-то поменять в жизни. Надоели одни и те же лица кругом.

– Как это можно поменять?

– Ты про своё там пиши, да? Не отвлекайся.

Ну как вообще такое можно сформулировать? Любовь, она ведь ничем не измеряется. Придёт, и ты сам поймёшь, что это она. В книгах и фильмах, по крайней мере, это так.

Я сдалась. Свернула многократно листочек, на котором было лишь жалкое: «Добрый-умный-понимает-тёмненький», сунула в карман джинсовки.

– Пошли, может, погуляем? Сижу по четыре часа в день на стуле. Мне ходить хочется.

– Ты музыкалку свою бросить ещё не надумала?

Я подумала и процитировала маму:

– Это всё равно, что почти доплыть до берега и повернуть назад, потому что ты устал.

Мы бросали с Аней хлеб уткам, когда заметили неподалеку Горшкова на самокате. Он увидел нас, сделал эффектный разворот. Потом подъехал поближе и крутанулся ещё раз. Развороты производились всё ближе и ближе, и наконец Горшков стоял прямо перед нами.

– Здорово, дамы! В школу послезавтра идёте?

– Угу, – ответили мы с Аней хором.

Он слез с самоката.

– Слушай, Лебедева. Ты же всё прочитала из списка литературы за лето?

– Как сказать.

– Не скромничай, уж ты-то точно прочитала всё.

Я заметила, что Анька сделала хитрую рожицу.

– Может, перескажешь мне пару-тройку сюжетов? В сжатом, так сказать, виде, а то я…

– Горшков, чтобы нормально ответить на литературе, нужно как бы прочитать произведение самому.

– Да просто коротенько расскажи мне сюжет, я ловлю на лету. Можем прогуляться, и ты мне поведаешь всё, что нужно, про князя Игоря и про «Божественную комедию».

– Есть вариант попроще. Там в списке вроде был «Властелин колец», можешь пересказать фильм, если тебя спросят. Это ты сумеешь.

Он не сдался сразу, еще немножко похохмил. Уезжал он тоже эффектно, выписывая круги и восьмёрки.

Аня толкнула меня в бок.

– Ну что, любовный запрос-то работает?

– Ты о чём?

– Как письмо написала, сразу кое-кто нарисовался.

– Да я не про Горшкова писала, а в общем. – «Хочу встретить прекрасного во всех отношениях, доброго, умного, тёмненького, но, к сожалению, несуществующего мальчика».

Аня снисходительно молчала. Я наконец не выдержала:

– Ань. Я правда написала не про Горшкова! Клянусь.

– Зачем так кипятиться.

– Да потому что.

Вот зачем я ей когда-то рассказала. Наш Горшков, вообще, волнует девчонок из всех параллельных классов. А про самых эффектных он говорит, что он с ними «гоняет». Простите, встречается. Точнее будет сказать: лапшу им вешает, пока они ему не наскучат. Я видела, как он прохаживался после школы с одной, а уже через пару недель с другой. Что за радость такие победы? Не буду врать, тёмненький, со жгучими глазами, Горшков всерьёз волновал меня в прошлом году целых три месяца. Я даже делала какие-то попытки с февраля по апрель понравиться ему. Придумывала коварные схемы: вот я пересяду на алгебре на парту перед ним и буду целых сорок пять минут у него на виду. Ничего по-настоящему серьёзного. Завести непринуждённый разговор или позвать сходить куда-нибудь – на такое я не способна.

А потом так случилось, что я всё-таки обратила на себя его внимание. И помогла мне в этом музыка. Я не успела в тот день наиграть положенные часы дома и, пользуясь тем, что была освобождена от физкультуры, решила порепетировать на пианино в пустующем актовом зале. Инструмент там расстроенный, но это лучше, чем ничего. Я сыграла только «Мечтательность» Уилсона и этюд «Юла» и, плюнув наконец, потому что звук был ну очень плох, пошла к выходу. И тут увидела, что в пустом зале на красном кресле сидит Горшков. Он смотрел на меня как-то странно. «Я не знал, что ты так играешь», – сказал. «Семь лет уже вообще-то занимаюсь» – «Ну ты даёшь», – в этом было искреннее восхищение. Можно подумать, без музыки я была для него недостаточно хороша. И что-то с этого момента в нём резко переменилось. Даже тех звуков, которые я выдавила из школьного замученного пианино, хватило, чтобы Горшков наконец стал оказывать мне знаки внимания. Теперь он старался как можно эффектнее отбивать мяч, если я шла мимо школьной спортивной площадки, и оборачивался на меня во время уроков. Я подумала тогда: «Всё на мази, ещё немного, и он признается мне в своих чувствах».

Но однажды я увидела кое-что. Девчонка из параллельного класса, которой он тоже, судя по всему, нравился, – неказистая, надо сказать, девчонка, – развернула перед ним в коридоре целое представление. Опрокинула содержимое своего рюкзака прямо ему под ноги и стала сокрушаться напоказ: ох, как неловко получилось, как же мне всё это собрать. Видимо, начитались лайфхаков: как привлечь внимание молодого человека. Так вот, сработало с точностью до наоборот. Я увидела в тот момент глаза Горшкова. Столько в них было… скуки. Он знал, что она сделала это специально. И он не только ей не помог, а еще и отпихнул учебники ногой, чтобы пройти. И вздохнул так устало, мол, вот ещё одна… И так мне от его взгляда стало противно и стыдно. В сущности, я одна из таких вот девочек. Пытаться понравиться настолько записному сердцееду – это, знаете, даже несмешно. Это не учебники, а меня он оттолкнул тогда в коридоре. Я поняла, что симпатизировать Горшкову – это, считай, слиться с серой безликой массой. А потом я ещё вспомнила, как он однажды зачитал эсэмэску от одной поклонницы нашим одноклассникам! И как отрезало. Он попросился со мной в пару на лабораторной работе – меня это уже не обрадовало. Потом показалось, что он хочет пойти вместе домой – и я сбежала, пока он не позвал. А там уж и лето наступило. Оно должно было вернуть всё на круги своя, но Горшков время от времени присылал мне весёлые картинки и вопрос «Как жизнь?» Но нет, Горшков – это пройденный этап.

Дома Аня, после того как мы съели кубометр чипсов на двоих, расстегнула пуговицу на джинсах и растянулась на кровати. Дотянулась до книжки на столике.

– Хочешь узнать, какая у тебя карта рождения?

– Натальная? Ты мне уже рассчитывала её.

– Нет. Карта рождения. Это разные вещи! Я вот родилась третьего мая, то есть я десятка червей. Это значит, я целеустремлённая, прирождённый лидер и со всеми могу договориться.

(В принципе, тут Анькино пособие не врало).