Анна Зимова – Мелодия первой любви (страница 6)

– Ты у нас когда родилась? 27 октября? – она пролистнула несколько страниц. – Твоей дате рождения соответствует двойка бубён. Ого. Смотри-ка. Интересная карта. «Двойки очень амбициозны. Но сильно зависят от чужого мнения. Награда для них – одобрение окружающих. Больше всего они боятся кого-то обидеть или подвести. Успешны во всём, за что берутся, благодаря своей ответственности, прилежанию, трудолюбию и упорству».

– Что-то в этом есть.

Мы наконец-то проветрили комнату. В полночь Аня уже спала, а мне всё жалко было заканчивать последний свободный день. Новая кровать, чужая комната, другие впечатления. Я достала «Дневник самонаблюдений», который взяла с собой, хотя и собиралась отдыхать («Записи должны быть регулярными и со временем стать привычкой»).

Мама в прошлом году водила меня на сеансы к психологу, та помогала мне справляться со стрессом от больших нагрузок. Сеансов было пять, и я затрудняюсь сказать, помогли ли они мне. Психологиня заявила, что она результатом довольна. Я точно знаю одно – мне она не понравилась. Эта её снисходительность. Все-то ответы она выслушивала с улыбочкой, мол, вижу тебя, голубушка, насквозь, и всё, что ты скажешь, наперёд знаю, но ладно уж, выслушаю. Потом мы сделали перерыв. Но напоследок я получила домашнее задание. Психолог сказала мне вести дневник. В него нужно писать в первую очередь не о событиях, а о своей на них реакции. Особенно внимательно нужно отслеживать моменты, когда что-то, на первый взгляд, хорошее, спровоцировало неприятную эмоцию. В таких случаях нужно докопаться до причины – а почему так?

Иванчук сказала мне сегодня «Ты мой кумир. Я бы не смогла столько заниматься, конечно». И мне стало… обидно. Хотя это был вроде как комплимент. Она же с уважением это произнесла. Почему же неприятно? Наверное, потому что где-то в глубине души я чувствую, что она хоть и говорит, что восхищается, но на самом деле считает меня просто заучкой и зубрилой. Себе-то она такого, наверное, не желает.

Вот такое я иногда записываю. Дневник помогает, кстати. Когда раз десять напишешь про одну и ту же эмоцию, поймёшь, что её вызвало, то становится ясно – вот твоя слабина, Лена, вот твоё уязвимое место. Такое и нужно отыскивать в себе. И записывать, потому что обрывки мыслей, что проносятся в голове, – это не то. В общем, у меня много записей о том, что меня вроде как и похвалили, а мне не таких комплиментов хотелось.

Я написала:

Аня вроде задала нормальный вопрос: не хочу ли я бросить музыкалку. Но мне было неприятно. Я благодарна ей, что она реально считает, что я могу что-то решать с музыкальной школой. Сесть вот и подумать: а не бросить ли мне на фиг это фортепиано? И если решу, что лучше бросить, то так и поступлю. Но Аня не понимает моей ситуации. Не понимает, что я так не могу. Ходить в музыкальную школу, в которую до этого ходили поколения твоих предков, – это как жить в определённом климате. Ты будешь мёрзнуть, например, но не можешь изменить климат. Он такой, какой есть. Это предопределено. Ты просто живёшь, ну… в суровых условиях. Закутайся потеплее и существуй себе, а не сражайся с ветром и морозом. Ане-то хорошо говорить, мама её вообще не ограничивает. А моя говорит, что если не заниматься по четыре часа в день, то какой бы талантливый ты ни был, так и останешься посредственностью.

Глава 3

Может, я ветивером этим надышалась на ночь, или злую шутку со мной сыграло то, что в Аниной комнате окнами во двор по утрам гораздо темнее, чем в моей. Открыв глаза, я услышала Анино размеренное «взз-взз» рядом и стала шарить под подушкой в поисках телефона. Два-три часика у меня ещё точно есть, чтобы поспать. Но когда я взглянула на экран, часы показывали 11.00. Я и тогда не поверила. Поднесла мобильник ближе к лицу в полной уверенности, что это у меня со сна глаза слезятся. 11.01. И тут в голове что-то взорвалось. Я спрыгнула с кровати, заскользив при этом на непривычно скользком ламинате «под состаренный орех» (дома-то у нас добротный паркет), упала и ударилась коленкой.

– Что?.. – Аня заворочалась.

Я была уже в дверях комнаты. Натянула джинсовую куртку. Сунула ноги в кроссовки.

– Я домой!

– Дверь закрой.

Я бежала через парк, ноги без носков то и дело освежала утренняя роса, а когда я срезала путь, то с веток и в лицо прилетало холодненькое. Очень освежающе. По пути я успела прочесть эсэмэски от папы:

Ты где?

ТЫ ГДЕ? Алё?

Мама уже звонит, я с ней разговариваю. – Пришло в 11.05.

И перед этим четыре пропущенных звонка.

Я написала папе:

Мне нужно ещё пять минут! Пожалуйста! Звонить нельзя, он разговаривает по скайпу с мамой.

У меня и мысли не было, что я продрыхну до одиннадцати, поэтому я не завела будильник и оставила телефон с выключенным звуком. Я наверняка установила какой-то рекорд по скорости, жалко, что никто его не зафиксировал.

Я влетела в квартиру, сорвала курточку, продышалась и появилась в гостиной почти не запыхавшаяся. Тут же пришла эсэмэска: «Я сказал, что ты в ванной». Я всё поняла.

Папа сидел за столом ко мне спиной. С экрана ноутбука, который стоял перед ним, на меня смотрело красивое лицо мамы. Слава богу, улыбающееся. На маме была широкополая шляпа, которая, впрочем, не смогла полностью скрыть открывающегося за ней вида: за балюстрадой балкона пальмы, подальше – зелёные холмы. Когда-то мама в таких поездках ночевала на вокзальной скамейке, чтобы не тратиться на отель, а теперь снимает хорошие гостиницы в живописном месте и с бассейном, чтобы совместить работу с отдыхом. Папа обернулся и послал мне взгляд: «Ты вообще, что ли?» Я ему поморгала: «Не волнуйся, я подыграю».

Заметив меня, мама приветственно подняла крохотную кофейную чашечку.

– Привет, моя растрёпушка! – сказала она. – А ты что всё еще в пижаме?

Вот это да, я бежала через парк в пижаме, а джинсы-то у Аньки. Зато вполне можно поверить, что всё то время, пока мама болтала с папой, я находилась где-то в недрах квартиры.

– Да, что-то ленивая я сегодня. Ты как добралась, мамик?

– Прекрасно добралась и уже на фабрике была. Ну что, мы заниматься будем?

Это риторический вопрос. Я села и заиграла Баха.

– Не, ну это не дело. Ты не проснулась ещё, что ли? Давай-ка сначала. Поувереннее.

Я стала играть «увереннее».

– С ручками у нас что? Их подменили на макаронины, пока ты спала? Звук-то мне давай.

Кое-как настроилась, погрузилась. Мама опускала замечания всё реже, обернувшись в какой-то момент, я увидела, что она откинулась на спинку стула и наслаждается, прикрыв глаза. Я и сама уже понимала: играю теперь почти нормально. Руки, они помнят. Просто время нужно настроиться. Бах гудел, заполняя квартиру. Он был выше всей этой суеты с опозданием. На экзамене по теории музыки среди прочих был вопрос про «уникальность музыки И. С. Баха». Так вот, я точно знаю, как на него правильно отвечать: «Она вызывает ощущение единства всего живого, причастности человека к божественным тайнам». Причем это был не один из возможных вариантов ответов. Отвечать нужно было так, а не иначе, иначе могли снизить оценку на балл. Мы не имеем право судить о музыке Баха и высказывать какое-то там свое мнение. – С этого места почётче. Тут жевать не надо. И легато не надо. – Да, что-то я отвлеклась, но мама сразу улавливает, когда я плыву, и всегда вернёт на землю.

Когда-то, в четвёртом классе, она даже делала со мной упражнения по немецкому. Притом, что немецкого она не знает в принципе. Просто класс поделили на две равные группы, и одна помаршировала учить английский, а другая – немецкий. «Ты чего мудришь с ребёнком, – изумлялся папа, когда видел, как мы, обе злые и красные, штудируем глаголы, – ты же не шпрехаешь». Но мама, полная достоинства, отвечала: «Я знаю, когда она ошибается». И знала ведь. Потом, правда, она сходила к директору, чтобы популярно объяснить, что «наш ребенок больше предрасположен к английскому». Шарфик там был задействован или платье, не знаю, иногда кажется, что подарки просто сыплются по ходу маминого следования, как волшебные звёздочки за феями в диснеевских мультфильмах. Может, просто мамина харизма сработала, но меня перевели в группу к англичанам, хотя шла уже вторая четверть. Потом другие родители спрашивали у маман: «А что, так можно было?»

Но музыкой мама занимается со мною не из упрямства. И в любых командировках она находит время, чтобы послушать меня по скайпу не потому, что хочет постоять над душой. Мама имеет высшее музыкальное образование и диплом со специальностями «Артист камерного ансамбля», «Преподаватель», «Концертмейстер», «Концертный исполнитель (фортепиано)». И хотя сама она садится за пианино раз в квартал, это никак не мешает ей «в совершенстве знать теорию» и наставлять меня. В душе моя погрязшая в импортных шмотках мама по-прежнему музыкант. А я – её новая надежда. Нужно ли говорить, что Мина Георгиевна – самый хороший преподаватель в нашей музыкалке.

А впереди маячит консерватория имени Римского-Корсакова, вполне реальная, если учесть, как отзываются обо мне преподаватели и сколько у меня дипломов с конкурсов. Мама сама училась в Римского-Корсакова и тоже подавала надежды. Но всё те же девяностые свернули её с пути. Если бы не они, мама бы гастролировала по миру в составе именитого оркестра и выходила к полному залу в блестящем платье в пол. Но прежде чем блистать на концертах, нужно было поработать сперва в каком-нибудь доме детского творчества (такой был расклад). И в этом случае мама не прокормилась бы в девяностые. И она отказалась от карьеры музыканта. На время. «А время было такое, что не до музыки, приходилось просто выживать». И моя хрупкая мама стала крутиться волчком, точнее, кататься туда-сюда челноком[3]. Совсем молоденькая, тонюсенькая ученица консерватории с химическими кудряшками и глазами на пол-лица соблазнилась на поездки с фарцовщиками[4] в Польшу, откуда привозила огромные сумки, битком набитые джинсами, кожаным куртками и босоножками. Однажды она привезла сумку в восемьдесят килограммов, при своём весе сорок пять. И все товары сама продала на рынке, разложив на ящиках, которые попросила у деда. Теперь-то, конечно, бизнес её выглядит совсем не так.