Анна Залевская – Охотница на Печати (страница 6)

Это была старая привычка, не будильник, не тревога, просто тело, которое за шесть лет охоты научилось выходить из сна раньше, чем опасность успевала материализоваться. Она лежала на спине, смотрела в потолок красильни. Тёмные балки, паутина в углу, серый прямоугольник окна, через которое едва намечался рассвет и слушала.

Дыхание Кэйна. Ровное, глубокое. Спит.

Тишина снаружи, портовая, живая, с далёкими криками чаек и плеском воды о сваи. Никаких шагов, никакого скрипа лестницы, никакого предупреждения от позвоночника. Чисто.

Рейн выдохнула.

И почувствовала это — как всегда в первые секунды после пробуждения, когда контроль ещё не включился полностью. Тепло. Не резонанс, другое. Глубже резонанса, старше его, живущее в ней столько, сколько она себя помнит.

Она немедленно зажала его. Привычным движением, как зажимают кран. Резко, до конца, не думая.

Тепло ушло.

Рейн села, обхватила колени руками и посидела так минуту, пока пульс не вернулся к рабочему ритму.

Никто не должен знать. Никто — никогда.

Это правило было старше всех остальных её правил. Старше охоты, старше Пятого Пояса, старше шрама на скуле. Оно появилось раньше, чем она поняла, что именно скрывает, просто как инстинкт, как что-то, что тело знало прежде, чем голова успела сформулировать.

Она встала тихо, подошла к окну. Порт просыпался внизу. Первые рыбаки, первые лодки, серое небо, обещающее ещё один пасмурный день. Рейн смотрела на воду и думала о том, как давно это началось.

Восемь лет. Ей было двадцать, и она только-только стала охотником, и однажды ночью во сне что-то случилось, она не помнила деталей, только пробуждение: комната вокруг тихо светилась, и тепло шло от неё, изнутри, и Печать вдоль позвоночника пульсировала так, как никогда не пульсировала раньше.

К утру всё прошло. Больше не повторялось — не так явно.

Но иногда, в момент сильного стресса или сразу после сна, она чувствовала это. Что-то под Печатью. Что-то кроме Печати.

Рейн не знала, что это такое. Она очень старательно не искала ответа. Потому что боялась его найти. Потому что в мире, где Меченых ловили, изучали и использовали, человек с чем-то сверх Печати был не просто ценной мишенью.

Он был катастрофой.

— Ты рано встаёшь.

Она не вздрогнула, услышала его дыхание раньше, чем он заговорил. Обернулась. Кэйн сидел, опершись спиной о стену, смотрел на неё. Волосы после сна, тёмные, немного растрёпанные, один завиток упал на лоб. Он не заметил.

— Ты тоже, — сказала она.

— Я почти не сплю.

— Истирание?

— Отчасти. — Он потёр лицо ладонью, механически, привычно. Узор Печати в слабом рассветном свете казался темнее, чем вчера. — В какой-то момент перестаёшь видеть смысл во сне. Мозг продолжает работать, тело лежит. Эффективность сомнительная.

Рейн смотрела на него несколько секунд.

— Это поздняя стадия, — сказала она осторожно.

— Средняя, — поправил он. Спокойно, без защиты. — Не поздняя. На поздней перестаёшь чувствовать необходимость разговаривать с людьми.

— Ты много разговариваешь с людьми?

— Нет. Пауза. — Но пока ещё хочу.

Рейн убрала это в ту часть головы, где хранились вещи, которые нужно обдумать позже. Повернулась к узлу с едой, осталось немного от вчерашнего, хватит на утро.

— Нам нужен информатор, — сказала она, протягивая ему хлеб. — Кто-то, кто знает структуру Дома Надзора изнутри. У тебя есть контакты в Четвёртом Поясе?

— Был один. — Кэйн взял хлеб, не глядя. — Архивариус. Работал с Домом десять лет, потом ушёл не по своей воле. Знает про Осколочных больше, чем большинство людей внутри структуры.

— Имя?

— Веррис. Старый, лысый, злой как брошенная кошка. — Что-то мелькнуло в его лице, почти тепло. — Живёт над книжной лавкой на Рыночной улице Четвёртого. По крайней мере, жил три месяца назад.

— Три месяца — большой срок.

— Поэтому я и сказал был.

Рейн кивнула. Четвёртый Пояс — два часа пешком, меньше если через портовые переходы, но там больше патрулей Дома. Нужно было выбрать маршрут.

— Выходим через час, — сказала она.

Четвёртый Пояс был богаче Пятого. Не намного, но ощутимо. Здесь мостовые были ровнее, дома выше, вывески читаемее. Дом Надзора держал здесь три регистрационных пункта — места, где Меченые обязаны были отмечаться раз в месяц, сдавать данные об использовании Печати, проходить осмотр. Теоретически это была забота о носителях. Практически, Рейн знала достаточно людей, которые перестали отмечаться и перестали существовать в поле зрения вообще.

Она сама последний раз отмечалась семь месяцев назад.

Они шли раздельно, на расстоянии полквартала, Кэйн впереди, она сзади. Договорились заранее: если кто-то из двоих замечает слежку, останавливается у лотка с едой. Если опасность — сворачивает в ближайший переулок налево.

Рейн шла и краем внимания отслеживала его силуэт в толпе. Высокий, темноволосый, двигается слишком уверенно для человека, который хочет быть незаметным. Она сделала мысленную пометку: сказать ему об этом. Позже.

Позвоночник фонил тихо. Фоновые Меченые города, слабые, далёкие. Ни одного сигнала, похожего на угрозу.

Рыночная улица Четвёртого была именно тем, чем называлась. Шумной, тесной, пахнущей специями и свежей кожей. Книжная лавка обнаружилась в середине квартала: узкий фасад, тёмная витрина, над дверью, потёртая вывеска с изображением открытой книги. Рейн догнала Кэйна у входа.

— Ты заходишь первым, — сказала она тихо.

— Он меня знает.

— Именно поэтому.

Кэйн толкнул дверь.

Внутри было темно и пахло старой бумагой. Ггусто, почти осязаемо. Стеллажи от пола до потолка, узкие проходы между ними, в глубине тусклый огонёк лампы. Никакого движения.

— Веррис, — сказал Кэйн негромко.

Тишина.

Рейн шагнула внутрь и сразу почувствовала что-то не то. Не сигнал от Печати — просто воздух. Тот специфический неподвижный воздух, который бывает в помещении, где давно никто не открывал окон и не двигал предметов.

— Подожди, — сказала она.

Она прошла вглубь, между стеллажами, к лампе. За стеллажами обнаружился маленький закуток. Стол, кресло, рассыпанные бумаги. Лампа горела. Чай в кружке на столе был холодным — несколько часов, не меньше. Кресло пустое.

На краю стола лежала книга, раскрытая на середине. Рейн посмотрела на страницу. Ничего значимого, обычный исторический текст. Но рядом с книгой, прижатый к краю стола маленьким медным пресс-папье, лежал листок. Мелкий почерк, несколько строк.

Она взяла его. Прочитала.

Потом окликнула Кэйна.

Он появился в проходе, увидел её лицо и сразу стал другим. Собранным, без лишних вопросов.

— Что?

Рейн протянула листок.

Он читал несколько секунд. Потом поднял взгляд.

— Когда это написано?

— Чай холодный три-четыре часа. Значит — ранним утром.

Листок был написан рукой Верриса — Кэйн сказал это сразу, без сомнений. Несколько строк, без приветствия и подписи: Они знают про лавку. Ухожу сам, пока не забрали. Если придёшь не ищи меня. Ищи того, кто пришёл за мной первым. Он знает про Восьмерых больше, чем я когда-либо знал. Его называют Нулевым. Это не имя — это должность. Берегись Нулевого.

И последняя строка, написанная быстрее, с нажимом:

Охотница — тоже не то, чем кажется. Проверь её происхождение.

Рейн перечитала последнюю строку. Почувствовала, как что-то холодное прошло вдоль позвоночника, не резонанс. Что-то старше.