Анна Залевская – Агония света (страница 4)

Вот и всё. Семь лет жизни уместились в мешок, который я могла поднять одной рукой.

Я надела серое платье, рубаху, чулки. Ботинки пришлось снова подвязывать — бечёвка ослабла. Я затянула её потуже, молясь, чтобы подошва продержалась хотя бы до вечера. Голова чуть кружилась — то ли от голода, то ли от волнения, то ли от того и другого.

— Ты уже встала? — пробормотала Мира, приоткрыв один глаз. — Ещё же рано.

— Не спится.

Она села, зевнула, потянулась и вдруг замерла, глядя на меня.

— Это твоя одежда, ты не получала форму?

Я невольно сжалась.

— Нет пока. А что с моей не так?

Мира помолчала. Потом встала, подошла к своему шкафу и вытащила что-то бирюзовое.

— Держи. Это мой старый шарф. Он мне маловат, а тебе будет в самый раз. Цвет освежает. И ещё… — Она порылась в сундуке и извлекла пару почти новых кожаных туфель. — Вот. Мы с тобой одного размера, кажется.

— Я не могу, — выдохнула я.

— Можешь. — Она сунула вещи мне в руки. — Это не подачка, не думай. Просто… у меня этого добра много, а тебе нужнее. Бери. А потом сходим за твоей формой.

Я прижала шарф к лицу. Он был мягкий, пах мятой (как и всё у Миры) и немного — магическими реагентами. От него веяло теплом.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. — Мира широко улыбнулась. — А теперь пошли на завтрак! Я умираю с голоду.

В столовой я чуть не расплакалась.

Там были столы, накрытые белыми скатертями. Корзины с хлебом. Масло. Сыр. Каша с сухофруктами. Чай, кофе, молоко. Студенты брали еду, не задумываясь, оставляли недоеденное на тарелках. Я смотрела на это и не могла поверить, что мне тоже можно. Что всё это — для меня.

— Ты чего застыла? — Мира подтолкнула меня в бок.

— Я… никогда не видела столько еды.

Она ничего не сказала, только взяла меня за руку и подвела к столу. Наложила полную тарелку каши, отрезала ломоть хлеба, налила чай.

— Ешь. И не вздумай стесняться.

Я ела. Медленно, осторожно, боясь, что еда исчезнет, если я поверю в неё слишком сильно. Но она не исчезала. И чай был горячим, и хлеб — мягким, и каша — сладкой от изюма. Я съела всё до крошки, и в животе разлилось непривычное тепло.

— Вот так-то лучше, — кивнула Мира. — А то смотреть страшно: кожа да кости. Ладно, побежали. Первое занятие — лекция по анатомии магии. Говорят, её ведёт какой-то старый жуткий профессор, от которого даже ректор шарахается.

Лекционная аудитория находилась в подвальном этаже западной башни. Мы спустились по винтовой лестнице и оказались в большом зале с каменными стенами. Пахло сыростью, реактивами и чем-то ещё — горьким, как дым от сырых дров. Студенты рассаживались на деревянных скамьях. Я села в последнем ряду, стараясь быть незаметной, но Мира решительно потянула меня вперёд.

— Не прячься, — шепнула она. — Хорошее место — половина успеха.

Профессор появился ровно по звонку.

Он был старым. Очень старым. Высокий, но такой худой, что казалось — его кости гремят друг о друга при каждом шаге. Длинные седые волосы спускались на плечи, и от них поднималась тонкая струйка дыма — не от огня, а от него самого, как от затухающего костра. Лицо было изрезано глубокими морщинами, но глаза — ярко-зелёные, пронзительные, совсем не старые — смотрели с лукавым прищуром. Одет он был в бесформенный халат, прожжённый в нескольких местах, а из карманов торчали склянки с мутными жидкостями.

— Меня зовут Гелиодор Эшер, — произнёс он без всяких приветствий. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но неожиданно приятный. — Можете звать Эш. «Профессор Эшер» — слишком длинно, а «магистр» я не люблю. Звучит как название болезни.

По аудитории пробежал смешок.

— Сегодня, — продолжил он, — я расскажу вам о природе боли. И о том, как работают с ней обычные целители.

Он обвёл аудиторию взглядом и вдруг остановился на мне. Всего на секунду. Но мне показалось, что его зелёные глаза пронзили меня насквозь.

— Боль, — сказал Эш, — это не наказание. Не проклятие. Не кара богов, в которую верят невежды. Боль — это информация. Самый честный язык, на котором говорит наше тело. Если сломана кость — боль сообщает: «Не наступай». Если повреждён орган — боль сообщает: «Ищи помощь». Это сигнал. Ничего больше. Ничего меньше.

Он подошёл к столу, взял маленькую клетку, в которой сидела белая мышь.

— Целитель работает с болью тремя способами. Первый — зелья и травы. Заглушить симптом, убрать ощущение. Примитивно, но действенно. Второй — заклинания восстановления. Магия ускоряет естественные процессы организма: рана затягивается, кость срастается. Но магия не убирает боль из тела — она просто чинит то, что сломано. Боль уходит сама, когда исчезает её причина. Третий способ — работа с болевыми точками. Надавливание, иглы, блокировка нервных каналов. Тоже механика.

Он помолчал, обводя аудиторию взглядом.

— Ни один из этих способов не извлекает боль из тела. Ни один целитель в мире не может войти в тело пациента, схватить его болезнь и вытащить наружу. Это невозможно. Это противоречит законам магии. Потому что боль и болезнь — не предмет. Не субстанция. Это состояние. Нельзя вычерпать состояние ведром.

По аудитории пронёсся шепот. Эш поднял руку, призывая к тишине.

— Однако, — сказал он, — в истории магии существуют легенды. Сказки, если хотите. О людях, которые могли делать именно это. Их называли по-разному: эмпаты, сосуды боли, скорбные лекари. Говорили, что они способны принять чужую хворь в себя, пропустить через своё тело и либо исцелить, либо умереть самим. — Он сделал паузу. — Все эти легенды считаются ересью. Инквизиция отрицает саму возможность такой магии.

Я сидела, вцепившись в край скамьи. Моё сердце билось так громко, что, казалось, его слышит вся аудитория. Легенды. Ересь. Он говорил обо мне. О таких, как я.

— А что бывает с такими людьми? — спросил кто-то из студентов.

Эш пожал плечами.

— По официальной версии — они не существуют. По неофициальной — умирают. Быстро. Ни один человеческий организм не способен долго выдерживать чужую боль. Она разрушает носителя изнутри. Говорят, средний срок жизни эмпата — год. Может, два. Если он продолжает использовать свой дар.

Я смотрела на свои руки. На шрамы под рукавами. Сто сорок три человека. Семь лет. Я давно должна была умереть.

— Но это всё легенды, — подытожил Эш. — Наша с вами задача — изучить реальную анатомию боли. Открывайте учебники. Тема первая: «Болевые каналы и их блокировка».

После лекции я не могла уйти. Сидела на скамье, переваривая услышанное. Мира убежала вперёд — у неё было занятие по иллюзиям, — а я медлила, сама не зная зачем.

— Вы задержались, госпожа…

Я вздрогнула. Профессор Эш стоял в трёх шагах от меня. От его волос всё ещё поднимался дымок. Он смотрел на меня — и в его глазах не было праздного любопытства. Только расчётливое, острое внимание.

— Элиана, — выдавила я. — Просто Элиана.

— Элиана, — повторил он. — У вас нет фамилии?

— Нет.

Он кивнул, будто это было в порядке вещей. Потом медленно, не повышая голоса, произнёс:

— Я много лет изучаю легенды об эмпатах. Я прочитал все труды, которые не сожгла Инквизиция. Я опросил десятки свидетелей. И я могу с первого взгляда отличить обычного целителя от… другого. — Он помолчал, глядя мне прямо в глаза. — Вы не задали ни одного вопроса на лекции. Вы не удивились, когда я сказал, что эмпаты умирают молодыми. Вы просто сидели и сжимали край скамьи так, будто я читал вашу биографию.

Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я не сдам вас, — сказал он тихо. — Я сам когда-то верил, что такую магию можно изучить. Тридцать лет назад я попытался создать заклинание, которое имитировало бы перенос боли. Меня осудили за ересь. Лишили кафедры. Едва не отправили на костёр. — Он усмехнулся. — С тех пор я здесь. На птичьих правах. Но я не перестал искать.

Он шагнул ближе.

— Я не знаю, как вы выжили. Не знаю, сколько вы ещё протянете. Но если вы хотите научиться контролировать это — не подавлять, не прятать, а именно контролировать — приходите сегодня в полночь. Лаборатория номер тринадцать. В подвале. Я покажу вам то, чего нет в учебниках.

Он повернулся и пошёл к выходу. Его седые дымящиеся волосы ещё мгновение маячили в дверном проёме, а потом исчезли.

Я осталась одна в пустой аудитории.

Полночь. Лаборатория номер тринадцать.

Я не знала, можно ли ему доверять. Но он был первым за семь лет, кто сказал: «Я не сдам вас». Первым, кто не отшатнулся от того, что я — «легенда». Первым, кто знал, что эмпаты умирают молодыми, и всё равно предложил помощь.

Он сказал: год. Может, два.

Я прожила семь.

И теперь я впервые задумалась: почему? Что во мне такого, что позволило выдержать то, что не выдержал никто до меня? И может ли этот странный профессор с дымящимися волосами дать мне ответ?

Я вышла из аудитории и побрела к себе. В коридорах толпились студенты, смеялись, обсуждали лекции. Их лица были такими обыкновенными. Такими сытыми, ухоженными, беззаботными. Они не знали, что среди них ходит та, кого официально не существует. «Ересь». «Легенда».

Я не была легендой. Я была просто девушкой, которая семь лет назад взяла мать за руку и не дала ей умереть.