Анна Залевская – Агония света (страница 6)

Я шла по тёмным коридорам, кутаясь в повседневную мантию. Бирюзовый шарф Миры обматывал горло — не столько для тепла, сколько для храбрости. Мои старые ботинки (подошва всё-таки держалась, спасибо бечёвке) ступали почти бесшумно — привычка, выработанная годами. Призраку не нужно, чтобы его слышали.

Лестница в подвал западной башни была узкой, винтовой, освещённой редкими магическими светильниками. Их свет был тусклым, синеватым, и от него тени на стенах казались живыми. Я спускалась, считая ступени, чтобы хоть чем-то занять разум, который метался между страхом и любопытством.

Лаборатория номер тринадцать оказалась в самом конце подвального коридора. Тяжёлая дубовая дверь, обитая железными полосами. Из-под неё пробивался свет — не магический, а живой, оранжевый. Свечи. Или камин.

Я подняла руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась сама.

— Пунктуальность — редкое качество среди нынешней молодёжи, — произнёс профессор Эш, отступая в сторону. — Входите. И закройте за собой.

Лаборатория была небольшой, но такой захламлённой, что казалась ещё меньше. Вдоль стен громоздились стеллажи с книгами и свитками, перевязанными выцветшими лентами. На столах теснились колбы, реторты, ступки, пучки сушёных трав, банки с заспиртованными образцами (я постаралась не всматриваться, что именно в них плавало). В углу потрескивал камин, и его огонь отбрасывал пляшущие тени на каменные стены. Пахло дымом, реактивами и чем-то горько-сладким — как полынь с мёдом.

Эш указал мне на табурет у стола. Сам он уселся напротив, и я впервые смогла разглядеть его при нормальном свете. Дым от его волос поднимался тонкой струйкой, но огня нигде не было. Словно он сам был затухающим костром. Его зелёные глаза смотрели изучающе, но без враждебности.

— Прежде чем мы начнём, — сказал он, — я должен задать вам два вопроса. И я хочу услышать правду. В этих стенах Инквизиция меня не слышит — я об этом позаботился много лет назад.

Я кивнула, не доверяя голосу.

— Вопрос первый: сколько лет вы используете свой дар?

— Семь, — ответила я. — С двенадцати.

Он моргнул. Впервые за вечер что-то в его лице изменилось — не испуг, не удивление, а скорее глубокий, почти болезненный интерес.

— Семь, — повторил он. — Вы отдаёте себе отчёт, что средний срок жизни эмпата — от полугода до двух лет? И это при условии, что он использует дар раз в месяц. Не каждый день.

— Я не знала, — сказала я. — Мне не у кого было спросить.

— Сколько раз вы применяли его?

Я задумалась. Сто сорок три человека — столько я помнила по шрамам. Но были и те, кто не оставил следов на коже: лёгкие болезни, головные боли, страхи. Сколько их? Ещё несколько сотен?

— Я не считала, — соврала я.

Эш поднялся и начал расхаживать по лаборатории.

— Вопрос второй, — сказал он. — Вы когда-нибудь пытались не принимать чужую боль в себя, а перенаправить её? В предмет? В землю? В растение?

— Я не знала, что так можно.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Так никто не может. — Он усмехнулся. — Это и есть то, что делает вас уникальной. Обычный целитель не может «забрать» боль и перенаправить её. Он вообще не может её забрать. Он работает с телом: сращивает кости, затягивает раны, снимает воспаление. Боль уходит сама, когда исчезает её причина. А вы… вы делаете то, что невозможно. Вы входите в тело пациента, как в открытую дверь, и выносите оттуда болезнь. Как вещь. Как предмет.

Он шагнул ближе.

— Я изучал легенды об эмпатах тридцать лет. Я верил, что они существовали. Но все источники утверждали: эмпаты умирали. Быстро. Почти мгновенно по историческим меркам. Потому что человеческое тело не приспособлено быть сосудом для чужой боли и болезней. Это как пытаться выпить море — организм не выдерживает. — Он помолчал. — А вы выдержали. Семь лет. Каждый день. И вы до сих пор стоите на ногах. Как?

— Я не знаю, — прошептала я. — Иногда я хотела умереть. Иногда надеялась, что следующий раз станет последним. Но я… не умирала. Даже когда очень хотела.

Эш долго смотрел на меня. Потом взял с полки небольшой глиняный горшок с растением — каким-то чахлым кустиком с серыми листьями.

— Давайте проверим, — сказал он, — на что вы способны.

Он взял скальпель и, прежде чем я успела ахнуть, полоснул себя по ладони. Не глубоко — но кровь выступила сразу, алая, яркая.

— Вы с ума сошли! — выдохнула я.

— Успокойтесь. Мне не привыкать. — Он протянул мне раненую руку. — А теперь попробуйте. Я хочу, чтобы вы забрали боль из этой раны. Но не в себя. — Он указал на горшок с растением. — Перенаправьте её туда.

Я уставилась на его ладонь. Кровь капала на каменный пол. Его лицо оставалось спокойным, будто он и не чувствовал боли. Может, действительно не чувствовал — кто знает, что этот человек делал с собой за тридцать лет исследований.

— Я не умею, — сказала я. — Я всегда…

— …принимала в себя. Знаю. Поэтому мы и здесь. Пробуйте.

Я протянула дрожащую руку и коснулась его ладони. Кожа была горячей и шершавой. Я закрыла глаза.

Боль пришла сразу — резкая, жгучая, пульсирующая. Порез. Неглубокий, но болезненный. Моё тело отреагировало привычно: потянуло боль в себя, как губка тянет воду. Я почувствовала, как она течёт по моим пальцам, поднимается к запястью, к локтю… И тут я попыталась остановить её.

Это было похоже на попытку повернуть реку вспять. Боль сопротивлялась. Она хотела в меня. Она всегда хотела в меня — я была для неё идеальным сосудом, открытым, ждущим. Но я стиснула зубы и — мысленно, отчаянно, как утопающая за соломинку — схватилась за образ растения. За этот чахлый кустик в горшке. За его серые листья и сухую землю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.