Анна Залевская – Агония света (страница 3)

Я просто шла вперёд, сжимая в кармане смятый лист бумаги и слушая, как в груди — впервые за долгое время — бьётся что-то, похожее на надежду.

Глава 3. Башни из слоновой кости

Академия оказалась именно такой, какой я её представляла в детстве. И одновременно — совершенно иной.

Она вырастала из холма, как каменный лес: шесть остроконечных башен, соединённых воздушными мостами, главный корпус с куполом из синего стекла, отражающим небо, и стены, сложенные из серого камня, по которому вились плющ и светящийся мох. Даже в пасмурный день Академия сияла — то ли магией, то ли богатством, то ли тем и другим сразу. Я стояла у ворот, сжимая в руке грант, и чувствовала себя грязным пятном на белоснежной скатерти.

Стражник у входа долго изучал мои документы. Его взгляд скользил по мне — по мешковатому платью, выданному экономкой магистра Альвика (единственному, что нашлось, и всё равно великоватому), по стоптанным ботинкам, по лицу, которое даже хороший сон не смог сделать менее измождённым. Я ждала, что он скажет: «Ошибка, возвращайся в свою канаву». Но он только хмыкнул и махнул рукой:

— Главный корпус, второй этаж, канцелярия. Там получишь ключ от комнаты и расписание.

Я вошла.

Внутри Академия пахла старыми книгами, воском и чем-то острым — магическими реагентами? По коридорам сновали студенты в мантиях разных цветов: тёмно-синие с серебром (боевой факультет), зелёные с золотом (целители), фиолетовые с чёрным (артефакторы). Они смеялись, обсуждали что-то, перебрасывались заклинаниями-фейерверками. Их лица были такими… беззаботными. Они не прятали взгляд. Не вздрагивали от каждого окрика. Не носили под рукавами шрамы от чужих ран.

Я чувствовала себя призраком на пиру живых.

В канцелярии меня встретила сухая женщина с пучком седых волос и таким выражением лица, будто она только что съела лимон.

— Имя?

— Элиана… — я запнулась. Фамилию? У меня не было фамилии. Мама носила фамилию отца, а отец умер, когда я была младенцем. — Просто Элиана.

Женщина подняла бровь, но ничего не сказала. Полистала бумаги, нашла моё имя, поставила печать.

— Факультет боевой медицины. Корпус целителей, третий этаж, комната триста четыре. Соседка — Мира Кесслер, факультет изящных искусств, специализация «иллюзии». Расписание получишь у коменданта. Следующий.

Меня выставили за дверь прежде, чем я успела задать хоть один вопрос.

Корпус целителей находился в западной башне. Я шла по воздушному мосту, и ветер трепал мои волосы, выбивая их из небрежного пучка. Внизу раскинулся внутренний двор — сад с фонтаном в центре, где на скамейках сидели студенты. Я на мгновение остановилась, глядя на них. Когда-то я мечтала быть одной из них. Мечтала, что у меня будет мантия, и друзья, и учебники с золотыми обрезами. Потом перестала мечтать. А теперь…

Дверь комнаты триста четыре была приоткрыта. Изнутри доносилось пение — весёлое, фальшивое, перекрываемое звоном стеклянных баночек. Я замялась на пороге, не зная, стучать или нет. И тут дверь распахнулась сама.

— Ой!

На меня уставилась девушка. Невысокая, круглолицая, с двумя растрёпанными хвостами пшеничного цвета и ярко-васильковыми глазами, которые сейчас были распахнуты от удивления. На носу у неё сидела россыпь золотистых веснушек, а на щеках играли ямочки — даже сейчас, когда она явно не улыбалась, они угадывались где-то под кожей, готовые проявиться в любой момент. Одета она была в уютное вязаное платье лимонного цвета, а на ногах у неё красовались разноцветные чулки — один зелёный, другой оранжевый. Сразу видно: человек либо безумен, либо гениален. Либо и то, и другое.

— Ты, наверное, моя соседка! — воскликнула она. — Элиана, да? Меня Мира зовут. Мира Кесслер. Заходи, заходи! Я тут как раз раскладываю свои причиндалы.

Она посторонилась, впуская меня внутрь. Комната оказалась небольшой, но светлой: два окна, две кровати, два стола, два шкафа. Одна половина уже была обжитой — на кровати лежало лоскутное одеяло, на столе громоздились баночки с разноцветными порошками, а над изголовьем висела гирлянда из бумажных звёзд. От этой половины веяло теплом и уютом. Вторая половина была пустой и безликой.

— Ты какая-то бледная, — сказала Мира, разглядывая меня без всякого стеснения. — И мокрая. Или это так волосы блестят? Исхудала — жуть. Тебя что, не кормили?

— Я… — начала я, но Мира уже схватила меня за руку и усадила на свою кровать.

— Сиди. Сейчас чай сделаю. У меня есть с мятой и с имбирём. Имбирь бодрит, мята успокаивает. Ты какая?

— Мятный, — выдавила я.

— Отлично!

Она засуетилась над чайником — не обычным, а магическим, который закипал от прикосновения пальца. Я сидела на краю её кровати и не знала, куда девать руки. Со мной давно никто не разговаривал. Вернее, разговаривали — «Пошла вон», «Ведьма», «Не трогай моих детей». Но так — будто я нормальный человек, — так со мной не говорили с двенадцати лет.

— Держи. — Мира сунула мне в руки горячую кружку. — Осторожно, не обожгись. Ну, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Всё! Откуда ты? Какая у тебя магия? Почему ты такая… — она замялась, подбирая слово, — …тихая?

Я сжала кружку обеими руками. Тепло от керамики просачивалось в ладони, и это было приятно. Почти как чужое присутствие. Почти как забота.

— Я из Нижнего квартала, — сказала я. — Магия… сложная. Целительская. А тихая я потому, что не привыкла говорить.

Мира кивнула, будто это всё объясняло.

— Понимаю. Я сама из деревни, знаешь? Там у нас вообще магов боялись. Когда у меня дар открылся, соседи хотели дом поджечь. — Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то серьёзное. — Пришлось уехать. Хорошо, что Академия берёт таких, как мы.

— Таких, как мы? — переспросила я.

— Ну, странненьких. — Мира улыбнулась, и ямочки на её щеках наконец проявились в полную силу. — У меня иллюзии. Я могу создать что угодно — цветы, бабочек, целый лес, — но все они будут ненастоящими. А у тебя, значит, целительство. Это круто! Целители всегда нужны. И вообще, — она вдруг подалась вперёд и заговорщицки понизила голос, — у нас тут на факультете боевой медицины такие красавчики учатся! Видела уже?

Я покачала головой. Мира драматично закатила глаза:

— Ну всё, будем исправлять. Завтра первое занятие, я тебе всех покажу. Кстати, — она порылась в своём столе и вытащила что-то мягкое, — это тебе.

На ладони у неё лежал вязаный светлячок. Крошечный, с голубыми крылышками из шёлка и брюшком из жёлтой шерсти. Он был сделан неумело — петли неровные, одно крыло чуть короче другого, — но в нём было столько тепла, что у меня защипало в носу.

— Это оберег, — пояснила Мира. — Сама вязала. Он не магический, не думай. Просто… для уюта. Когда мне было грустно, я всегда вязала. Помогает.

Я сжала светлячка в ладони. Он был мягкий, тёплый и пах мятой — наверное, пропитался от её рук.

— Спасибо, — прошептала я.

И тут случилось то, чего я не ожидала. Слезы — те самые, что я, казалось, выплакала на берегу реки, — снова подступили к глазам. Не горькие, не злые. Просто… тёплые. Я смотрела на эту чужую девушку с веснушками и разноцветными чулками, на её нелепый подарок, на гирлянду из бумажных звёзд над её кроватью, и чувствовала, как что-то внутри меня — замёрзшее, мёртвое — даёт крошечную трещину.

— Эй, ты чего? — Мира нахмурилась. — Я что-то не то сказала?

— Нет. — Я вытерла глаза рукавом. — Просто… давно никто не дарил мне подарков.

Мира посмотрела на меня долгим взглядом. В её васильковых глазах мелькнуло понимание — не жалость, а именно понимание, какое бывает у тех, кто сам пережил боль.

— Ну, — сказала она тихо, — теперь у тебя есть я. А у меня — ты. Договорились?

Я кивнула, не в силах говорить.

Вечером, лёжа в своей постели и глядя, как бумажные звёзды Миры тихо светятся в темноте (она зачем-то натёрла их фосфором), я думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё позавчера я хотела умереть. Сегодня у меня есть комната, грант, кружка мятного чая и соседка, которая дарит вязаных светлячков.

И ещё я думала о том парне с моста. О его серебряных искрах и хриплом «жить надо». Интересно, он здесь? Может быть, он учится в этой самой Академии? Может быть, я когда-нибудь встречу его в коридоре и смогу сказать…

Что? Спасибо? Зачем?

Я перевернулась на бок и закрыла глаза. Завтра первый день. Первое занятие. Новая жизнь.

Будет ли она лучше старой — я не знала. Но впервые за много лет мне хотелось это выяснить.

Глава 4. Анатомия боли

Утро началось с голода.

Он был старым знакомым — тупая, ноющая пустота под рёбрами, к которой я давно привыкла. Живот сводило, но я научилась не обращать внимания. Голод был не самым страшным из того, что я носила в себе.

Я проснулась рано. Мира ещё спала, раскинувшись на своей кровати и сбив лоскутное одеяло в ком. С её губ слетало лёгкое посвистывание — не храп, а именно посвистывание, как у довольного котёнка. Бумажные звёзды над её изголовьем всё ещё слабо мерцали — фосфор, которым она их натёрла, не выдохся за ночь.

Я села на постели и первым делом полезла в свой вещевой мешок. Там лежало всё моё имущество.

Два платья. Одно — то самое, в котором я прыгнула с моста: дешёвая серая шерсть, протёртая на локтях до дыр, с пятнами речной воды и несмываемой грязи. Второе — выданное экономкой магистра Альвика: из грубого сукна мышиного цвета, мешковатое, с чужого плеча. Оно было чистым, но висело на мне, как мешок. Рубаха нижняя — льняная, застиранная до прозрачности, с заплаткой на боку. Чулки — штопаные-перештопаные, дырявые на пятках. Ботинки — стоптанные, с отходящей подошвой, которую я подвязала бечёвкой. Ещё был плащ — тот самый, украденный с чужого огорода. И шерстяной шарф, который я связала сама три года назад из найденных ниток — кривой, неровный, но тёплый.