Анна Залевская – Агония света (страница 2)

В голове было пусто. Впервые за семь лет — по-настоящему пусто. Хор чужих голосов стих, будто кто-то накрыл его стеклянным колпаком. Я знала, что это ненадолго — магия уже начинала пробуждаться, покалывая кончики пальцев, — но даже эта короткая передышка была похожа на глоток воды в пустыне.

Тот человек… кем бы он ни был… он подарил мне тишину. Не просил благодарности. Даже имени не спросил. Просто вытащил и ушёл.

Я не знала, что чувствовать. За семь лет я привыкла к боли и презрению. Но к такому — к тому, что кто-то рискнёт жизнью ради незнакомой девушки с моста, — я была не готова.

Город встретил меня тусклыми огнями. Я брела по кривым улочкам Нижнего квартала, сама не зная куда. Ноги привели к старому трактиру «Три свечи» — одному из тех мест, где я иногда грелась у задней двери, пока повар не прогонял меня половником. Сегодня задняя дверь была открыта.

Я проскользнула внутрь.

В кухне пахло требухой и кислым пивом. В дальнем углу, на куче мешков, спал мальчишка-посудомойка. Я опустилась на пол у тёплой печи, обхватила колени руками и закрыла глаза.

«Жить, дура. Жить надо».

Глупые слова. Злые. Он ведь ничего обо мне не знал. Не знал о ста сорока трёх людях, чья боль живёт во мне. Не знал о матери, которая назвала меня чудовищем. Не знал о ночах в канавах, о камнях, которые бросали мне в спину, о холоде и голоде. Он просто увидел падающую девушку и прыгнул. Как будто это что-то меняло.

Но тишина в моей голове говорила об обратном.

Я не заметила, как провалилась в сон. Мне ничего не снилось — впервые за много лет. А проснулась я от крика.

— Господин! Господин, что с вами?!

Я вскочила. В общем зале трактира творилась суматоха. Люди столпились вокруг кого-то, лежащего на полу. Я машинально шагнула ближе, хотя разум кричал: уходи, не вмешивайся, ты же хотела умереть, помнишь?

Но ноги уже несли меня к толпе.

На полу лежал старик. Богато одетый, с дорогой тростью, выпавшей из руки. Его лицо было серым, губы посинели, а пальцы скрючились, вцепившись в грудь. Сердце. Я видела такое десятки раз — боль, похожая на раскалённый штырь, пронзающий грудину, и холодный пот, и дыхание, которое становится всё реже и реже.

— Позвольте пройти! — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Толпа расступилась, и я опустилась на колени рядом со стариком. Кто-то схватил меня за плечо:

— Ты кто такая? Не трогай его!

— Я целительница, — соврала я. Ну, почти соврала. — Ему нужна помощь.

Старик умирал. Его боль кричала так громко, что даже сквозь остаточную тишину я слышала её — резкую, пульсирующую, затапливающую сознание. Сердце отказывало. Если я не вмешаюсь, через пять минут он будет мёртв.

Я заколебалась.

После прыжка с моста — после того, как я решила, что больше не хочу нести это бремя, — имела ли я право снова брать чужую боль? Имела ли я право не брать?

Мои пальцы легли на его грудь.

И мир взорвался.

Боль хлынула в меня, как река, прорвавшая плотину. Я вскрикнула, но не отстранилась. Сердце старика сжималось в спазмах — и я чувствовала это своим сердцем. Его кровь, густая от возраста и болезней, едва текла по сосудам, и моя собственная кровь замедлилась в ответ. Перед глазами поплыли красные круги. Где-то далеко кричали люди, но я их не слышала — только рваный ритм чужого пульса, который становился моим.

Я вытягивала смерть. По капле. По ниточке. Это было похоже на то, как если бы я голыми руками вытаскивала из раны осколки стекла — каждый порез, каждый нерв, каждую агонию. Старик умирал долго и мучительно, и всё это теперь становилось моим.

А потом — разрыв.

Его сердце ударило в последний раз и замерло. Но не в нём — во мне. Я приняла этот удар, как принимала сотни раз до этого. Моё тело дёрнулось, из горла вырвался хрип, и я рухнула на пол рядом со стариком.

Темнота.

Кажется, прошла вечность.

Я очнулась от того, что кто-то поднёс к моему носу флакон с нюхательной солью. Резкий запах ударил в мозг, и я закашлялась, возвращаясь к жизни.

— Ну вот, очнулась, — произнёс старческий, но живой голос. — Я же говорил, она жива.

Я открыла глаза.

Надо мной склонился тот самый старик. Его лицо больше не было серым — на щеках играл румянец, губы порозовели, а глаза… Глаза у него были необычные. Очень светлые, почти прозрачные, с серебристым ободком вокруг зрачка. Он смотрел на меня изучающе, и в этом взгляде не было ни страха, ни отвращения. Только интерес.

— Где я? — прошептала я.

— В моём доме, дитя. — Старик помог мне сесть. — Ты потеряла сознание в трактире. Мои люди перенесли тебя сюда.

Я огляделась. Комната была богатой — резная мебель, бархатные портьеры, камин с настоящим огнём. От моего мокрого тряпья на полу остались грязные разводы.

— Вы… вы должны были умереть, — вырвалось у меня. Я тут же прикусила язык. Дура. Кто так разговаривает с аристократами?

Но старик только усмехнулся.

— Должен, — согласился он. — И умер бы, если бы не ты. — Он помолчал. — Знаешь, я прожил долгую жизнь. Семьдесят два года. Был советником двух королей. Пережил три войны и одну эпидемию моровой язвы. Но то, что ты сделала… я не видел ничего подобного.

Я сжалась, ожидая привычного: «Кто ты?», «Что ты за тварь?», «Ведьма!». Но старик не кричал.

— Меня зовут Альвик, — сказал он. — Магистр Альвик из Королевского Совета. Когда-то я возглавлял кафедру теоретической магии в Академии. Ушёл в отставку пять лет назад, но связи остались. — Он наклонился ко мне. — А теперь скажи мне, дитя: как давно ты носишь это проклятие?

Я вздрогнула. Он назвал это проклятием. Не даром. Не магией. Проклятием. Он понимал.

— Семь лет, — ответила я. — С двенадцати.

— И ты до сих пор жива?

— Я не знаю, можно ли это назвать жизнью.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул:

— Эмпатия такого уровня убивает носителя за год. Максимум — за два. Ты либо очень сильна, либо очень упряма. — Он помолчал. — Либо и то, и другое.

Я не знала, что ответить. Альвик тем временем поднялся и подошёл к столу. Достал из ящика лист плотной бумаги с гербовой печатью.

— Это именной грант, — сказал он, протягивая мне документ. — Подписанный лично мной. Он даёт право на бесплатное обучение в Королевской Академии Магии по специальности «Боевая медицина». Общежитие, питание, учебные материалы — всё за счёт казны.

Я уставилась на бумагу, не смея прикоснуться.

— Зачем? — прошептала я. — Вы меня даже не знаете.

— Я знаю достаточно. — Альвик усмехнулся. — Ты спасла мне жизнь, хотя могла пройти мимо. Ты носишь в себе силу, которую не понимаешь и не контролируешь. И судя по шрамам на твоих запястьях, эта сила скоро тебя убьёт — если ты не научишься ею управлять. — Он помолчал. — Академия — твой шанс. Не благодари меня. Просто используй его.

Я взяла бумагу. Пальцы дрожали.

— Если бы вы знали, кто я… — начала я, но Альвик перебил:

— Я знаю, кто ты. Ты — та самая девушка, которую выгнали из дома за тёмный дар. Та, что лечила бедняков по ночам. Та, что вчера прыгнула с моста. — Он помолчал. — Мне доложили. У меня есть связи не только в Академии.

Я открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова.

— Иди, — мягко сказал он. — Приведи себя в порядок. Моя экономка выдаст тебе одежду. А завтра — в Академию. Занятия начинаются через три дня.

Я вышла из его дома, сжимая в руках грант.

Улица встретила меня солнечным светом — ярким, почти режущим глаза после полумрака богатых покоев. Я стояла на крыльце и не могла пошевелиться.

Что это было? Награда? Судьба? Глупая случайность?

Ещё вчера я стояла на мосту и прощалась с жизнью. А сегодня у меня в руках — будущее. Место в Академии. Шанс научиться контролировать проклятие. Шанс перестать быть чудовищем.

Я вспомнила слова незнакомца с серебряными искрами: «Жить надо».

Может быть. Может быть, и правда надо.

Я вдохнула холодный воздух и, сама не зная зачем, улыбнулась. Впервые за много лет — не горькой, не вымученной улыбкой. Просто улыбнулась, потому что солнце грело лицо, а в руке был грант, и где-то далеко, за шпилями городских башен, меня ждала Академия.

Я не знала, что меня там встретит. Не знала, что он — тот самый парень с моста — учится там же, на последнем курсе. Не знала, что Инквизиция уже приглядывается к странной эмпатке из Нижнего города. Не знала, что профессор Гелиодор Эшер ждёт ученицу с моим даром уже много лет.