Анна Ёрм – Руны огненных птиц (страница 32)
Радость Гримы продлилась недолго. Тогда же, весной, ноги её испортились и начали болеть не переставая. На них вздулись уродливые синие вены. Мать почти перестала ходить. Илька просила Бабушку вылечить Гриму, да только гордая женщина, чья жизнь была испорчена одним из нойт, отказывалась принимать помощь от колдуньи. Иной раз Бабушка из злости на Гриму плевала той на башмаки, и боль ненадолго отступала, а уязвлённая в своей гордости мать смолкала. Только так и можно было утихомирить страшную в своей ярости несчастную женщину.
Илька устало вздохнула, представив, каково теперь будет жить с матерью. Она в который раз потрепала Блоху по мохнатым бокам и поднялась. Отряхнула колени от снега и, поправив лыжи, пошла к дому, где мать наверняка ждала её с заготовленными заранее упрёками. Блоха привычно потрусила впереди, довольная внезапной нежностью хозяйки.
Неумолимо темнело. Ночь была быстрее Ильки и коротконогой собачки. Поднималась метель, как и просила внучка нойты. Вот только она сама ещё не успела выбраться из леса. В круговерти пороши Илька хуже различала обратный путь, полностью доверившись Блохе.
Собака замедлила шаг и вдруг остановилась как вкопанная, негромко рыча. Илька нагнала Блоху, прищурилась, снимая варежками снег с ресниц. Раздался громкий лай, от которого закладывало уши.
«Наверное, отгоняет зверей, – подумала Илька, продолжая вглядываться в тропу перед собой, куда неотрывно смотрела Блоха. – Хорошая».
В прорехе серебристого полотна метели, сотканного из жёстких снежинок, что-то сдвинулось. Оно было таким же бело-серым, как и снег кругом. Илька замерла, напрягая глаза. Это был не зверь. Человек.
Он был одет во всё белое, а на спине его лежал плащ, сшитый из светлой овчины. Лицо его было скрыто шарфом, а на шапке лежал целый сугроб. Он был почти незаметен на тропе.
Илька проглотила подступивший к горлу ком. Человек повернул голову в их сторону и тоже остановился. Он медленно выпрямился во весь рост. Высокий мужчина…
По одежде Илька никак не могла понять, кто он и из какого племени. Чутьё подсказывало ей, что мужчина не был охотником. По крайней мере, сейчас он не охотился. Он что-то… искал. Или разведывал.
Разведчик!
От догадки Ильку бросило в холодный пот. Что он сделает с ней за то, что она заметила его? Убьёт? Наверняка!
Блоха всё ещё лаяла, да так задиристо и громко, что голос её не пропадал в снежных пучинах, в отличие от прочих звуков. Илька наконец окликнула собаку, заставив замолчать. Блоха недовольно заворчала, зарычала, переминаясь с ноги на ногу. Она хотела сорваться вперёд, побежать на незнакомца, чтобы прогнать его с их тропы, но не могла ослушаться хозяйку.
Разведчик скрылся, уходя глубже в лес. И Илька, проводив его напуганным взглядом, скорее побежала к дому. Встречать зверьё в лесу было не так страшно, как людей. Особенно незнакомцев…
Чей это был человек? Свой – из Ве? Или чужак?
Илька лишь недовольно фыркнула. Ей ли, дочери колдуна из племени суми, называть лесных людей чужаками?
До дома оставалось всего ничего. Илька уже различала запах дыма и человеческого жилья – нюх у неё как у зверька. Блоха убежала далеко вперёд, и девушка слышала, как она отрывисто лаяла под дверью, прося впустить её в тепло. Не сразу в метели Илька увидела дом, и только когда показался его чёрный угол, смотрящий на лес, облегчённо перевела сбившееся от быстрого бега дыхание.
Она обернулась, бросая взгляд на тёмный лес. На всякий случай плюнула через плечо и показала кукиш, как учила Бабушка, будто за ней мог гнаться дух, а не человек. Быстро почистила от снега лыжи и плащ, боясь теперь уж повернуться к деревьям спиной, и только после зашла в дом, впустив и собаку.
Мать тут же вскинулась, ругая, что Илька запустила в дом Блоху, с которой теперь текло и капало. Девушка молчала, раздеваясь и складывая на просушку вещи. Сил отвечать и спорить не было. Рано или поздно Грима сама замолчит. Столько раз она слышала от матери брань, что уже научилась не обращать на неё внимания.
Грима затихла быстро. Ей уже хотелось спать. Да и Блоха, как всякая послушная собака, молча улеглась у двери, ничего не трогая.
– Ты поела? – спросила у матери Илька.
Она поставила на огонь вчерашнюю похлёбку, чувствуя неимоверную усталость в руках. Плечи, наконец расслабленные, заныли.
– Нет ещё. Не хотелось, – ворчливо ответила Грима.
– Опять из-за боли в ногах?
– Болят, – подтвердила мать.
Илька вздохнула. Бабушка многому не успела её обучить. Илька знала, как снимать боль, а как вылечить – нет. И сейчас угол, в котором сидела и работала в холодное время года Бабушка, был завален снопами и пуками самых разных целебных трав, берестяными коробами с порошками из ягод и коры да небольшими деревянными мисочками, обязательно дубовыми. Нойта сама их резала, не доверяя даже Ильке. Вот и всё наследство, что осталось от неё.
Опустел угол, и под крышей крошечного домишки стало как-то неуютно, слишком просторно.
Илька не дала себе расплакаться. Не при матери. При ней нельзя плакать. При Бабушке можно было, а вот при Гриме – ни в коем случае. Женщина никому не позволяла лить слёзы. Илька высыпала в дубовую мисочку нужные порошки, залила сверху и, достав из огня нагретые камешки, положила их в воду, намереваясь приготовить отвар. Когда вода вскипела, насыпала ещё листьев мяты и цветков ромашки. Вытащила из миски камешки и опустила их обратно в огонь.
– Матушка, выпей. – Илька протянула Гриме свежий отвар и сняла с огня горшок с похлёбкой. – Не обожгись только. Горячо.
Женщина, не вставая с лежанки, приняла отвар и, прежде чем выпить, стала греть о него руки. Лицо её было уставшим, осунувшимся. Она давно стала такой. Еще до того, как слегла с болью в ногах, раскрасившей её щиколотки синим отвратительным узором. Грима не прятала волос, привыкнув к жизни в доме с одними женщинами, и Илька видела, как с каждым новым месяцем в них добавлялось седины. Прежде она была такой красивой…
– Спасибо, – наконец-то пробормотала Грима, и Илька скупо улыбнулась. Хороший знак. Видимо, сегодня боль терпимая.
Грима отпила отвар, не отрывая взгляда от дочери. Илька, сидя у очага к ней спиной и нарезая хлеб, чувствовала, что её пристально рассматривают.
– Что такое? – спросила она.
– Поговорить надобно, дочь, – чуть погодя ответила Грима.
Илька, тонко чувствовавшая любые перемены в настроении матери, остановилась с занесённой над хлебом рукой. Наконец разломила последний сухарь и положила его в похлёбку. Сначала из миски поест мать, потом она. Передав Гриме еду, она села на край лежанки, уставившись в опустевший угол. Это тёмное ничто приковывало взгляд.
Грима неохотно принялась за еду и, медленно прожёвывая пищу, произнесла:
– Так больше не пойдёт, дочь.
Илька вопросительно посмотрела на мать, пытаясь в её лице найти ответ прежде, чем та его озвучит.
– Я не хочу, чтобы ты сгинула, как, будь он проклят, Эйно или бабка. Не нужны тебе сейды. От них одни беды в нашем семействе.
Илька кивнула, подтверждая, что услышала.
– Тебе бы мужа путного отыскать. Пусть и небогатого, но главное, чтобы не лентяй и без дури в башке. Лишь бы работящий был.
Илька снова перевела взгляд в пустоту. Она уже была в том возрасте, когда к девушке принято присматриваться, а может, даже и свататься. Вот только никто к ней не присматривался и уж тем более не сватался.
– Кому я нужна, мать?
– Ты не уродина. А ещё внучка колдуньи.
– И дочь Эйно, – глухо добавила Илька.
– Ничего, забудется… Будем тебе мужа искать. То, что ты с травками с деревцами возишься, ладно, но вот не смей, давай, мне сейды творить. Поняла?
– Хорошо.
Пока она тащила по лесу привязанное к лыжам тело Бабушки, Илька и сама уж думала, что всё горе в её жизни и существовании её матери от того пошло, что род их оказался связан с родом нойт. Может, и сама она нойта. Колдунья. Сколько ещё бед и проклятий обрушится на неё из-за этого?
– Я сама не хочу, – негромко произнесла Илька.
– То-то и оно, – припечатала Грима и протянула Ильке остатки ужина.
Девица за день так устала, что кусок в горло не лез. Она принялась возить ложкой по дну миски, погрузившись в мысли. Мать повернулась на бок, охая и ахая, поворачивая спину к огню очага. Она теперь вместо Бабушки спала на краю лежанки ближе всех к огню. Спальное место Ильки было у стены.
Её и правда ненавидели в Ве за то, что она дочь Эйно. Кажется, сумасшедший колдун успел испортить отношения со всеми родами города: от семейства ярла до нищих и бедняков. С ним охотно пили, его звали на свадьбы, где он напивался ещё сильнее, чем обычно, но никакого дела ему не доверяли. Бабушку позор Эйно не касался, а вот его отпрыска…
Илька вздохнула, вытерла оттаявший нос о край рукава, чтобы ненароком не хлюпнуть и не потревожить тем самым мать. Лишь бы та не подумала, что она плачет.
«Ты не уродина», – сказала мать. Вот только прежде она говорила обратное.
Илька и сама не считала себя красавицей. Волосы у неё скудные, косичка тоненькая, короткая, как крысиный хвостик, и такого же мышиного цвета. На щеках россыпи разодранных прыщей и глубокие шрамы, оставшиеся от них же. Роста она маленького, плечи узкие, как у ребёнка, вечно напряжённые и сжатые, отчего походка её напоминала крадущуюся поступь дикого, осторожного зверя. Верно, родись Илька в другой семье, это не сильно помогло бы ей стать привлекательной в глазах молодых парней.