Анна Ёрм – Руны огненных птиц (страница 31)

– Ингрид, – выдохнул Ситрик.

Его тело дёрнулось, и он почувствовал, как провалился в мир, где нет ничего, кроме холода, тьмы и тысяч проклятых душ, обращённых в северные ветра.

Это был её мир.

Руна о колдуне

Шёл снег. Неспешно, словно нехотя.

Было тихо. Так тихо, что казалось, будто мир стал бессловесным и беззвучным сном. Закричи, и голос потонет в снежной пелене, ляжет на сугробы. Лишь слышался скрип верёвки, затягивающейся всё туже и туже на кряжистой ветви дуба под тяжестью мёртвого тела.

Когда колдун умирал, его следовало похоронить на дубе, повесив за шею на верёвке. Так он навсегда оставался в лесу, и дух его, беспокойный и вечно живой, привязывался к незыблемому древу.

Здесь, в Священной роще, на дубах висели оборванные, почерневшие от времени верёвки. Они слегка покачивались, несмотря на то что в лесу не было ветра. Верно, дубы водили своими узловатыми руками над землёй, где ходили лишь звери и колдуны, которых в этих краях звали нойтами, искали в снегу рассыпанные, точно жёлуди, жизни.

Прежняя роща была осквернена и срублена, и души колдунов, потревоженные и обозлённые приходом чужаков, рассыпались по близлежащим землям, обратившись в дымных тварей, ворующих огни и смелость. Они больше не были привязаны к деревьям, на которых их похоронили, не были привязаны к семьям и дому, где их помнили, ведь не осталось никого в живых из уничтоженных племён. Пусть мертвечину и растаскивали по лесу рыси, волки да медведи, вот только души оставались внутри верёвки и древа.

Нельзя, чтобы новую рощу нашли и сгубили вслед за прежней.

Это место было спрятано среди болот и чащоб, так что добраться сюда трудно. Но снег хранит любые отпечатки охотнее заболоченной земли и трав, преданнее служит чужакам и нечестивцам, напавшим на след.

Снежинки становились крупнее и обильнее, и лес кругом превращался в шум. Вот бы этой ночью была метель, чтобы укрыла она следы пришедшей…

Илька смотрела то на одну пустую верёвку, то на другую, представляя, как через них души вытекали из тел и вливались в деревья. Те виделись ей такими же гибкими тварями, что бродили в лесу, лишённые обители и всякого добра, но светлыми, искрящимися. Взгляд не тонул в них, как в пустоте, а скользил по ним, как по гладким бокам нерп. Но то были лишь мысли и воображение.

Руки ныли от напряжения, но некому больше было хоронить Бабушку, последнюю нойту, оставшуюся в Ве. Илька посмотрела наконец и на неё. Ей хотелось увидеть дух Бабушки, текущий по веревке к древесным сокам, но тот прятался от её глаз. Она могла рассмотреть только закутанное с головой в изношенный плащ небольшое тело, чьи острые и сухие углы торчали под плотной тканью, обличая расположение плеч, локтей и коленей. Всё, что осталось от колдуньи…

Теперь она будет принадлежать небу, куда тянутся дубовые ветви и звенящие листья, и подземелью, в которое устремляются могучие корни…

Илька не чувствовала ничего. Верно, она ещё не успела понять и осмыслить то, что случилось с Бабушкой накануне самой длинной ночи. В голове было пусто, и тишина заснеженного леса звенела в ушах пчелиным роем.

Прежде чем уйти, нужно будет сотворить ещё один краткий обряд и поблагодарить Священную рощу за то, что она приняла Бабушку. Илька разлепила губы, собираясь произнести нужную речь, вот только ни одно слово не лезло на язык. Она оцепенела, чувствуя, что тут уж расплачется, обидевшись на собственную бестолковость и немощность.

Собравшись с мыслями, она наконец нашла необходимые слова в сознании, но произнесла их молча, веря, что в глазах её роща всё увидит и прочтёт.

После она повернулась к дубам спиной и обратилась к лесу, зовя теперь волков и рысей, чтобы те набили брюхо и чужая остановившаяся кровь стала их живыми и горячими телесными соками. Она окликнула бы и медведей, да только они спали и видели сны о лете. Позвала зверей да замолвила, чтобы её не тронули, а лишь приняли Бабушку.

Илька заткнула за пояс снегоступы, вернула на ноги лыжи и нерешительно шагнула прочь от Священной рощи. Обернулась, в последний раз взглянув на то, что осталось от родного человека, и пошла по своим же оставленным следам. Снег был разворошён носилками, сооружёнными из лыж и еловых веток, и прибит. Обратно идти было проще: Илька отдала лесу ту, кто пришла из него.

Ноги и руки дрожали от усталости, но Илька спешила уйти из леса до наступления темноты. Та уже пробиралась в лес, оседлав чёрных тварей, вьющихся уродливыми растрёпанными лентами меж деревьев. Зимой они были особенно приметны. Впереди, то и дело сходя с тропы да всё обнюхивая, трусила на коротких лапках собака Блоха. Животинка была весела и жизнерадостна – хлопоты людей мало волновали её. Главное, что сама хозяйка жива, а остальное как-нибудь само уложится. Блоха не видела тварей. Ей было не дано. Но также она и не видела, как уснула Бабушка, потому что отвязалась в тот день и убежала в Ве попрошайничать и играть с детворой.

Блоха вернулась той же ночью и, увидев растерянную и плачущую Ильку, принялась выть и метаться. Мать, не стерпевшая такого поведения собаки, выгнала её из дому, оставив на морозе. Блоха продолжала выть и там, и на поднятый ею скулёж отвечали сторожевые псы с соседних, жмущихся к лесу ферм.

А Илька всё видела. Бабушка, чувствуя слабость в ногах, не стала уходить далеко от жилища, а спряталась за его стеной, взяв внучку с собой. Разожгла небольшой костёр и, дыша густым дымом трав, уснула, отпустив свой дух в далёкое странствие. Утром приходила какая-то женщина из Ве и спрашивала Бабушку о своей болезни, подарив живого петуха. За её судьбой и отправился дух нойты, вот только возвращаться ему пришлось в омертвевшее, холодеющее тело. Бабушка оказалась слишком слаба и стара, чтобы выдержать путь к далёким звёздам и сущности земли.

Никто не знал её настоящего имени. Даже сама Илька. Колдунью так и звали – Бабушка. Ильке невольно думалось, что нойта пришла в этот мир уже такой – низенькой, сморщенной, сухонькой, но подвижной старушкой с живым и улыбчивым лицом. Будто никогда не была Бабушка ни младенцем, ни молодухой. В Ве недолюбливали её, остерегались, подозревая в ней великую силу, но никто никогда не смел обидеть её. Напротив, к Бабушке шли за помощью, когда случалось горе. Она плохо говорила на датском, но слов, которые она знала, хватало, чтобы рассказать страждущим о судьбах и хворях.

Никто не знал, почему она не ушла из Ве, когда тот захлестнула война. Лесные племена гибли и уходили дальше от Ве, кругом росли фермы, падали под звон топоров вековые деревья, и город ширился, принимая новых переселенцев – свеев и гётов, а Бабушка продолжала жить в своём крохотном жилище на отшибе, сначала обучая сейдам сына, а после внучку. Она была как собака, привязанная к своей будке. Она не ушла даже тогда, когда река пересохла и начала стремительно мелеть, превращаясь в разрозненные болотистые озёра. Многие тогда ушли, но не Бабушка со своей семьёй.

Наконец она покинула Ве. Только в этот раз навсегда. Покинула и Ильку, оставив наедине с вечно раздражённой и недовольной матерью, от которой проще дождаться брани, чем помощи.

От внезапно нахлынувших чувств Илька остановилась, воткнула палки в снег. Она подозвала Блоху. Хотелось коснуться живого преданного существа, зарыться пальцами в жёсткую шёрстку, чтобы успокоиться. Собака послушно вернулась к хозяйке и, отряхнувшись от прилипшего к бокам снега, принялась прыгать на ноги Ильки. Догадалась хитрая, что её будут гладить. На губах девушки дрогнула улыбка. Илька сняла варежки, присела и потянулась к Блохе, даже не отругав в этот раз, что собака чуть не изваляла хозяйку в снегу. Вовремя не отучила прыгать на ноги и живот, а теперь уж не до того.

– Остались мы с тобой, Блоха, – прошептала Илька, зарывшись пальцами в светло-коричневую длинную шёрстку. Собака походила на пук потемневшей соломы, и шерсть её была столь же жестка и неопрятна. – И ещё мать. Будешь помогать мне с ней?

Блоха вывалила язык, разомлев от ласки. Слушала кроткий голос хозяйки, растянув губы в подобии улыбки, притихла.

С матерью всегда было тяжело. И имя у неё такое злое, подходящее. Грима. Её, засидевшуюся в девках старшую и прослывшую гулящей дочь, семья переселенцев отдала в жёны колдуну лишь затем, чтобы породниться с людьми, знающими чары. Долго ни с кем из своей родни Грима не говорила, день ото дня копя обиду и злость. Не приходила на праздники и не принимала подарки, принесённые родителями, сестрой и братом на Йоль. Илька отчасти понимала её. Эйно взаправду был никудышным мужем и отцом, а Бабушка – строгой, требовательной, пусть и улыбчивой. Грима и дочери запрещала говорить с роднёй, но на каждый запрет матери девица спрашивала разрешение у Бабушки, а та всё позволяла единственной внучке.

Позапрошлой зимой мать наконец-то стала добрее, узнав, что брат и младшая сестра её собираются покинуть Ве, не выдержав жизни в загнивающем на болоте городе. Ей удалось помириться с ними. А после, уже весной, Эйно ушёл и больше не возвращался. Илька никогда прежде не видела свою мать такой счастливой, как в тот день, когда она принесла с ярмарки сплетню о том, что колдуна считают мёртвым. Однако тогда же Илька почувствовала в своей груди пустоту, которая с тех пор только разрасталась и ширилась, точно желая стать величиной с саму Ильку. Иногда девице казалось, что она и есть эта пустота. Такие мысли Илька гнала прочь. Она привязывала их к своим стрелам и пускала в лесу так, чтобы не найти их никогда. На это Ильке не жаль было стрел.