Анна Яковлева – Холод (страница 3)
– Эка тряпья понаверчено… как капуста, честное слово. Да на каждой тряпке по десять узлов…
– Можа, там и нет ничего внутри, а, брат? Одни тряпки…
– Да я уж и сам думаю…
– Ага. Сейчас развернёшь до середины, а там – летучая мышь порх! в окошко…
Они расступились, давая дорогу тому холёному офицеру. Он ещё раз посмотрел на меня, теперь уже вблизи.
– Девка, – усмехнулся одним уголком губ, – точно говорю – девка. Помороженная только, не визжит, не плачет… Эй ты, чучело! Держи кружку. Пей! Выпей за славного императора Таурога Четвёртого, Золотого Льва и повелителя всей Лимы. Пей!
Сунул кружку мне в руки. Долгое, долгое мгновение я смотрела ему в глаза. Разжала пальцы. Кружка упала, и вино выплеснулось ему на сапоги. Лицо офицера исказилось бешенством.
Он убьёт меня. Сейчас, сразу. И не будет никаких особых мучений.
– Ах ты дрянь, да как ты посмела…
Размахнулся. Такой удар по лицу лишит меня сознания. И я уже не почувствую, как он меня зарежет. Отстранённые, спокойные мысли. Хорошо. Лишь бы не передумал.
Я улыбнулась. И пнула его в колено. Не сильно – откуда взяться силам – просто так, показывая, что сопротивляюсь. Его щёки стремительно покраснели.
– Убью, тварь…
И тут кто-то схватил его за занесённую уже для удара руку.
– Отставить! – рявкнул этот человек хрипло.
– Отвали! Эта дрянь вылила вино мне на ноги! Ударила меня!
– Правильно сделала. А то уж ты начал считать себя самым красивым. Видишь, не всем девкам ты по нраву.
Солдаты засмеялись. Наверное, они не очень-то любили своего надменного офицера. Он напрягся, желая освободить руку, но не смог этого сделать. Тот, кто держал его, был сильнее. И офицер сдался.
– Ладно, ладно, – произнёс громко и насмешливо, явно на публику, – не могу же я быть красивым для всех, в самом деле. Кому-то по нраву и такие, как ты, шой. Попытай счастья.
– Заткнись, болтун.
Он отпустил руку офицера, и тот поклонился, как в комедии, уступая место, даже ногой шаркнул, так что солдаты заухмылялись. Правда, не все. И я увидела того, кого он назвал «шоем».
Высокий. Очень широкий. Тяжёлая кольчуга до колен с наплечниками, с нагрудными пластинами. Золотой Лев на груди. На поясе с одной стороны топор, с другой – меч. Шлем держит в руке. Волосы странные, цвета пепла – седые или просто серые? Левый глаз скрыт чёрной повязкой. А правый глаз – янтарно-жёлтый, как у зверя. Лицо было бритым когда-то. С неделю назад, не меньше. Ни капли лоска. Ни капли надменности. Солдат. Просто солдат.
– Оборзели, уроды! – сказал он громко. – Офигели совсем? Я приказ дал – зазря народишко не резать, а вы чего?
– Они сопротивлялись, шой, – усмехнулся тонко красивый офицер. Ушёл к своей богатой госпоже, сел рядом, обнял за плечи. Бедняга аж икать начала от страха.
– Кто сопротивлялся, мать вашу?! Бабы с дитями? Старики помороженные? Мрази вы все! Кто бабе живот вспорол за три дома отсюда? Кто, блин?! Достали, сволочи! Узнаю, что кто-то из вас бабу зарезал – повешу, как вора, как крысу, как последнюю мразь! Уяснили приказ, уроды?! Не слышу?!
– Так точно, – вяло откликнулись несколько человек.
– То-то. А ты, Камай, запиши приказ на бумаге.
Он покачнулся, и я поняла, что шой пьян, сильно пьян. Схватил меня со стола, рванул за плечо… потащил с собой.
– Ну да, шой всегда всё забирает, – проворчал всё тот же обиженный голос, который прежде на красивого офицера Камая жаловался. Шой обернулся резко, ну и я вместе с ним, куда деваться. Потому что я у него под мышкой.
– Ну да, я такая сволочь. Всегда всё забираю. Кому-то это не нравится? Кто-то хочет со мной поспорить? Кто-то хочет вызвать меня на бой? Ну так молчите и за спиной не вякайте. Я пока ещё ваш шой.
Мы поднимались вверх по лестнице, медленно и тяжело. Одной рукой этот северянин держался за перила и поэтому не шатался так сильно. Я скосила глаза. Его топор был в крови. Вытерт, но плохо.
– Хоть одну девку не зарежут… – пробормотал едва слышно. – Да что толку…
Мы поднялись на второй этаж, и там, потеряв опору, он пошатнулся, переступая, опёрся на моё плечо, я не выдержала его веса – и мы упали на пол. Я видела очень близко его пьяное лицо и янтарный глаз. Сильные руки прижали мои ладони к полу – уверенно и привычно, словно он уже тысячу раз так делал, колено между моих колен, перехват – и уже одна рука обе мои держит…
Я поняла, что мне ничуть не страшно. Поняла, что совершенно ничего не чувствую. И мысль в голове только одна: что перед смертью я наконец-то согрелась, и меня это даже радует, то, что я согрелась, теперь и умереть можно. А он… в нём ведь тоже ничего нет. Ни капли чувств. Похоть без тени желания просто потому, что так положено, а там, внутри – то же равнодушное отчаяние, что и во мне. Мы одинаково равнодушны, насильник и жертва, мы одинаково бесчувственны и похожи в этом, и родны в этом…
И какую-то очень долгую секунду мы смотрели друг другу в глаза, осознавая это. Нашу тупую покорность обстоятельствам, которые велят ему насиловать и убивать, а мне покорно ждать смерти.
– Убей меня потом, волк. Только быстро. Ты ведь это умеешь, чтобы быстро.
Он сел и потёр лицо руками, путая себе волосы.
– Совсем мы ополоумели, детей насилуем, – произнёс с трудом, облизнул сухие губы. – Ну сколько тебе лет, лиса? Тринадцать? Четырнадцать?
– Я не ребёнок. Я уже вдова.
– Ополоумели вы тут, на своём юге проклятом. Детей замуж выдаёте. В куклы играть ещё, а туда же… вдова… Подними мой шлем. Пошли.
Мы зашли в последнюю комнату. Наверное, здесь раньше кто-то жил. На полу и на постели – кровь.
– Жди здесь.
Вскоре он вернулся. Он принёс еду: сыр, мясо, хлеб. И вино в большой фляге. Постелил на пол простыню, перевернув её кровью вниз, положил всё.
– Ешь. Да не торопись, а то заворот кишок будет. Медленно ешь, жуй хорошо.
Но я всё равно глотала еду кусками, не жуя, обалдев от запаха и вкуса, торопясь набить живот, пока он не передумал, пока не забрал назад еду, всё это немыслимое совершенно богатство… Он смотрел на меня, и лицо странно кривилось. Потом разбил топором поломанный столик и ещё два дорогих красивых стула, развёл огонь в очаге. Варвар, сжёг два стула белого дерева и не поморщился даже…
– Куда же тебя деть? – пробормотал задумчиво, оборачиваясь от огня. – Родные есть?
– Тут, в городе, нет. Я всех похоронила.
– Значит, деть тебя некуда. Ладно, останешься пока со мной, а там видно будет. Жди здесь, из комнаты не выходи. Проклятье, я протрезвел, вот же блин…
Обернулся от двери. Янтарный глаз блеснул ярко, остро.
– Ты назвала меня волком. Почему?
– Ты похож на волка, – ответила я, с трудом проглотив то, что было во рту. – А что?
– Это моё имя. Меня так зовут – Волк.
– Я думала, что тебя зовут Шой.
– Это не имя, а звание. Шой – это значит, что я командую сотней пехотинцев. Моё имя – Волк.
– Должно быть, ты очень важный господин, раз командуешь целой сотней, – предположила я.
Он усмехнулся и ушёл. Странный тип. Я слышала, как он споткнулся в коридоре и чуть не упал.
Съела почти всё, что он принёс, а что не смогла съесть – спрятала в одежде и уснула у огня. Я была полностью, совершенно счастлива, и мне даже в голову не пришло убежать.
Он разбудил меня, толкнул в плечо.
– Вот. Умойся. Одежда должна быть как раз.
– Господин хочет, чтобы я надела мужскую одежду?
– Я не господин. Я шой. Волк. И искать для тебя бабское тряпьё у меня нет ни времени, ни желания. Одевайся. И жди здесь.
Вода в кувшине была тёплой. Я и не помню уже, что это, как это – мыться в тёплой воде… Не рискнула мыться. Холодно в комнате для этого всё же. Намочила край простыни, оттёрла, как сумела, руки и ноги, тело, умылась… Странная мысль. Он так добр ко мне… пусть я буду для него чистой. Просто из благодарности.
Наверное, эту одежду Волк нашёл в вещах постояльцев, и раньше она принадлежала какому-то богатому юноше. А солдаты её не взяли, потому что никому из них эти вещи не по росту. Шерстяная вышитая рубаха, штаны, чулки даже – с ума сойти, я их первый раз в руках держу… куртка тёплая, подбитая заячьим мехом, такой же плащ, шапка. Даже рукавицы. И сапоги. У меня никогда сапог не было, были башмаки деревянные, раз и навсегда вырезанные отцом. Сначала они были мне сильно велики, и я их всё время теряла, а потом ноги выросли, и башмаки стали как раз. У моего мужа были сапоги. Потому как юноше, не купившему ещё себе сапог, жениться рано. Вот когда купил сапоги – тогда уже можно. К девушкам это не относится. Сапоги Тойча очень берёг и надевал всего два раза – когда сватался и на свадьбу. Я его и похоронила в них. В самом красивом…
Сапоги с деревянными башмаками сравнивать, конечно, глупо. В сапогах ноги сами ходят.
Я пальцами, как сумела, расчесала волосы, закрутила вокруг головы, надела шапку. И даже пожалела, что в комнате нет зеркала. Впервые в жизни на мне такие дорогие и хорошие вещи. Да я на целый золотой одета, а то и на два…
Этот мужчина дал мне кров, пищу и красивую одежду. Можно сказать, что взял замуж. Правда, и пальцем не тронул, но это потому, что… глупо звучит, но, наверное, он хороший человек. Так вот. Я приняла от него пищу, кров и одежду – значит, должна отдать Долг сполна. Так положено предками.