Анна Яковлева – Холод (страница 4)
Заболел живот – резко, сильно. Я свернулась в клубок у огня.
– Что с тобой?
– Живот болит.
– Так бывает, если нажраться после голодовки. Я виноват. Дал тебе много еды сразу.
– Ты добрый, – сказала я. Села и смотрела теперь ему в лицо, превозмогая боль. – Ты всегда такой?
– Нет, – проворчал он. – Так что лови удачу за хвост. Имя есть у тебя?
– Лииссарта Лорада. Это значит…
– Дурацкое южное имя. Слишком длинное, язык сломаешь. Я буду звать тебя – Ли. Или Лиса. Поняла?
– Ещё можно звать меня «чучело», – подсказала я. – Твои солдаты все меня так и называли.
– Нет, – усмехнулся быстро. – Это имя тебе уже не подходит. Иди за мной, Лиса. Никого не бойся. Ты моя, и никто тебя не тронет.
– Я и не боюсь.
– Ты не боялась раньше, когда хотела умереть. Сейчас начнёшь бояться снова. Есть разница…
Вслед за ним я спустилась по лестнице. Время уже перевалило за полдень. Четверо солдат спят на полу у очага. А вон и та богатая госпожа… уже без платья, в одной нижней рубашке, зарёванная и побитая… Двое солдат спорят, с кем она пойдёт. Решили бросить кости. Красивый офицер, эршой, не обращает на это ровным счётом никакого внимания. Развлекается тем, что кидает нож в какой-то портрет. Ну, всё верно, он своё уже получил, и дальше ему неинтересно…
Он вышел во двор вслед за нами и удивлённо поднял брови.
– Так вот для кого вторая лошадь… Ты решил таскать это чучело с собой, шой? Она так хороша в постели, что годится для второго раза? Так умела?
– Отвали. Полезай в седло, Ли. Надеюсь, ты хоть раз ездила верхом?
Я молча кивнула. Мне не хотелось позорить Волка перед этим лощёным мерзавцем. Влезла на лошадь, погладила её по большой голове, шепнула в ухо… Я хорошо лажу со скотиной. И верхом ездить доводилось, только без стремян, конечно. Странные люди эти северяне, придумали стремена – зачем? Лошади с ними совсем неудобно…
– И куда ты собрался, шой?
– Хочу найти Ортага. Должно быть, он с другими ранеными, в лазарете. Ты должен знать это наверняка, Камай, где находится каждый человек из твоих пяти десятков. Но ты ни хрена не знаешь. Тебя больше заботит, как модно локоны накрутить.
– Ты зануда, Волк. Таких, как ты, никто не любит.
– Вполне достаточно того, что боятся. А любить меня – так я не баба, чтоб меня любить.
– Ты мрачный, злобный и скучный. Ты меня утомляешь, шой.
Мы выехали со двора, и этот Камай рассмеялся нам вслед.
– Кто такой Ортаг? – спросила я неловко.
– Парень из моей сотни. Из ваших, чёрных. Ваши города-государства враждуют между собой, и в Лакуосте мы набрали много рекрутов. Он откуда-то оттуда, Ортаг.
– Расскажи о нём.
– Да я ничего особенного и не знаю. Я с ним мало разговаривал. Сосунок, чуть старше тебя. Брить ещё нечего, борода расти не начала. Мать у него и две сестры, хутор на отшибе… живут плохо, скотины нет, голодно живут… вот Ортаг и подался в солдаты. Денег заработать.
Речь Волка делалась всё свободнее, всё быстрее. Он уже не обдумывал каждое слово, а просто говорил, и я подумала, что он давно уже ни с кем не разговаривал, просто так, вот так вот…
– Накануне штурма он подошёл ко мне, Ли, и попросил сохранить его деньги. Я удивился, конечно. «С ума сошёл? С чего ты взял, что я твои деньги не пропью завтра же?» – «Нет, – говорит, – я знаю. Ты честный. А если со мной что случится этой ночью, ты как-нибудь передай эти деньги моей семье. Им они очень нужны». Ну я сказал, что нечего нюни распускать, как баба, ничего с ним не случится. Но, если ему так спокойнее будет, сохраню его кошелёк пока, а назавтра отдам. Просто чтоб отвязаться…
– И его ранило?
– Первый бой. Половина сосунков в первом бою помирает. Даже больше. Зато те, кто выжил, – вот из них и получаются солдаты… Вот поедем, отдадим парню кошелёк. Тут всё его жалованье за два месяца.
В каком-то большом доме был устроен лазарет. Такое место, где лежат раненые, и лекари им оказывают помощь. Я первый раз такое место видела. Много было тут раненых – ругались, стонали, кричали от боли, и мне стало ужасно не по себе в этом месте страдания, даже голова заболела… мы ходили тут и искали Ортага. И нашли его во дворе. Вместе с другими мертвецами.
– Ты совсем немного опоздал, – сказал Волку усталый мужчина в заляпанном кровью переднике, разминая пальцы. – Тяжёлый случай. Все кишки наружу. По-любому не выжил бы. Тебя всё вспоминал, шой. «Скажи, мол, Волку, что мой дом по дороге на Лакуосту, после Цокара, за деревней Сычи. Он узнает мой дом, там на дороге две сосны сплелись в косу, да так и стоят, они указывают дорогу к моему дому, от них всего две леи…» Бредил бедняга. Сильно мучился, пока на солнечный круг не ушёл.
– Бредил, – кивнул Волк хмуро. – Жаль сопляка.
Мы вышли на улицу. Волк долго пил из фляжки, потом зачерпнул рукой снега с крыльца и вытер щёки. Судя по запаху, пьёт он не воду.
– Ли, я решил всё бросить. Бросить службу, понимаешь? Ты можешь понять хоть немного, девочка? Я устал сопляков хоронить…
– И куда ты пойдёшь? – спросила я. Только чтоб не молчать.
– Отвезу деньги Ортага его семье. Я же обещал им передать, если что, а так надёжнее будет, если сам. Не доверяю я, чтобы с кем-то передавать. Только что за утешение для матери – два наира серебром в кошельке вместо сына…
– Всё золото мира не заменит матери сына.
– Но если бы денег было больше, они могли бы смягчить горе… А у меня денег нет. У меня никогда денег нет почему-то… Ты поедешь со мной, Лиса? Впрочем, тебя надо бы передать твоим родичам…
– У меня никого близких нет, – заговорила я торопливо. – Я всех похоронила тут, в городе; мы бежали сюда, чтобы спастись, а получилось, что на смерть; один мой дядя двоюродный тут остался, но я его совсем не знаю, а дома, в Низинке близкой родни тоже нет, одни дальние; да и кто знает, осталась ли вообще Низинка на белом свете, может, ваши же её и спалили…
– Заткнись. Я не желаю ничего о тебе знать. Ничего, поняла? Не хочу. Ты едешь со мной?
– Да, Волк.
– Ну и всё.
Настроение у Волка испортилось. Он ушёл куда-то в другой дом, где было много солдат, а когда вернулся, Золотого Льва у него на груди уже не было.
– Да пошли вы все! – сказал громко, неизвестно к кому обращаясь. – Офигело мне всё. Достало меня это всё! Пусть теперь другой кто-нибудь… Ну чего глаза таращишь? – это уже мне. – Указывай дорогу. В какие ворота нам выезжать, чтобы к этой самой Лакуосте выбраться?
– Да откуда ж я знаю?
– Ты местная.
– Я первый раз выбралась из своей деревни. А до того считала, что Эссоана – это сказки.
– Ладно. Путь найдётся. Всё равно надо ещё провизии взять в дорогу…
– Чего взять? – не поняла я.
– Жратвы.
– А-а… а я подумала, что ты какие-то «визии» взять хочешь. У нас тут такого нету, никаких «визий»…
Волк коротко рассмеялся. И мы поехали неторопливо. Его окликали: с кем-то он здоровался, с кем-то разговаривал подолгу, а я смотрела на него и думала…
Совсем некрасивый. Страшный даже – слишком большой, слишком светлый, слишком белая кожа и эти волосы цвета пепла, и жёлтый глаз… настоящий волк. Лесная лютая зверюга. Его оружие в крови. Он солдат, и человека убить для него – раз плюнуть. Ему за это жалованье платят: за то, чтоб людей убивал. Таких, как я.
Он пожалел меня. Забрал у других, не дал мучить, накормил, одел, взял с собой. И ничего не потребовал за это, не тронул и пальцем. Хотя имел полное право. Просто так. Пожалел. И парня этого пожалел, Ортага. Я же видела, как он на него смотрел. И слышала, как говорил о нём. И теперь Волк собирается ехать бог знает куда, чтобы его семье деньги отдать. Потому что он – честный, и раз уж обещал – надо сделать. Потому что чувствует себя виноватым в смерти парня.
Выходит, что Волк – хороший человек. Добрый. Как же так получается: солдат – и вдруг хороший человек?
Я поеду с ним не потому, что он приказал, а мне деваться некуда. Я поеду с ним своей волей, просто так. Потому что сама этого хочу. В этом пути у меня будет возможность отдать ему Долг.
Мы проехали мимо знакомых мне домов, три дома подряд с красными крышами, и я вспомнила…
– Здесь живёт мой двоюродный дядя, вон за тем перекрёстком. Правда, я его видела всего несколько раз… Я пришла к нему, принесла ставень, дрова, у нас же тут дров не было совсем, и велела спрятаться в погреб. У него хороший погреб, можно отсидеться. Велела сидеть и не высовываться, пока всё не утихнет. Крышку сверху замусорила хорошенько, чтоб ваши солдаты подумали, что дом брошенный, и ушла. Ночью я была на улице, в какой-то подворотне спала, и меня никто не видел. А утром меня ваши солдаты поймали. И вот теперь я думаю – сумеет ли Каюм один поднять крышку погреба? Она тяжёлая очень, изнутри железом укреплена… Впрочем, должен поднять. Он сильный.
– Сильный… – усмехнулся Волк. – Сам в погреб, а девку на улице оставил, на верную смерть…
– Кто-то же должен был спрятать крышку от глаз ваших солдат, – пожала я плечами, не понимая. – Я сама осталась. Я была уверена, что не переживу той ночи, когда Золотой Лев войдёт в город.
Волк ещё раз усмехнулся, потом нахмурился и повернулся ко мне всем телом.
– Откуда ты могла знать, что именно той ночью?
– Я это просто почувствовала. Смотри, вот тут меня сцапали. А вон и ваш дом. Ну где ты жил…