Анна Воробьева – Теперь я знаю (страница 2)

Наконец взобралась. И тут очередной морок – вместо ожидаемого каменного забора, окружающего наше арендованное жилье, я увидела ряд узких дачных улочек с одноэтажными домиками, плодовыми деревьями и кустарниками. Наверное, это яблони, вишни, смородина, ветки были голыми, ждали снега. Иней покрывал пожухшую траву, неубранную ботву на огородах. Кое-где на земле валялись сгнившие, а затем высохшие и замерзшие мелкие яблоки. Участки были разделены сеткой из проволоки, натянутой на врытые в землю деревянные столбы.

Какое-то время я металась по этим улочкам, повторяющим одна другую, как в дурно сделанной компьютерной игре, пока не вырвалась обратно. К спуску к морю, к знакомой тропе, уходящей через сухие, колючие кустарники вниз, к шумящему прибою. Отдышалась, собралась, опомнилась. Обернулась и увидела наш дом. Толкнула калитку, прошла по дорожке, выложенной рыжей тротуарной плиткой, поднялась на крыльцо.

А когда я зашла внутрь, то сразу поняла, что там кто-то есть. Из кухни плыл запах кофе, звякнула ложечка в металлической мойке.

Не закрывая за собой дверь, не снимая обуви, крадучись и сдерживая дыхание я шла туда, страшась, но все же желая скорее узнать, кто хозяйничает в нашем доме. Грабитель? Убийца? Маньяк? Скакали абсурдные короткие мысли. И некого позвать на помощь. Ведь мой муж там, внизу, на острых, холодных камнях, и сильные, короткие волны, ударяясь о берег, обдают его плотное тело ледяными брызгами.

Через несколько секунд, шагов, ударов сердца я добралась до конца коридора и, стараясь держаться в тени, заглянула в освещенную белым солнцем просторную кухню. И вот тут-то я испугалась по-настоящему. Потому что увидела его. Мужа. Он стоял ко мне спиной. Той теплой, спокойной и доверчивой спиной, которую я недавно толкнула… И готовил завтрак.

Но такого не могло быть. Я совершенно четко видела, как он падал, слышала звук удара о камни, я видела его тело! А он, не оборачиваясь, нарезая тонкими ломтиками хлеб на деревянной доске, спросил:

–Ты где пропадала? Будешь есть?

Изо всех сил стараясь говорить спокойным, обычным своим тоном, сдерживая дрожь в голосе, я ответила:

– Я пока завтракать не хочу, чуть позже. В душ схожу, попью только.

Осторожно подошла к столу. Налила в стакан воды. Я боялась посмотреть на него. Что я ожидала? Увидеть окровавленные, разбитые до неузнаваемости любимые черты? Что он возьмет меня за горло перебитыми, в ссадинах и синяках руками и спросит: зачем, зачем ты это сделала? Не знаю.

Он был цел и невредим, ни царапины. Резал сыр, как ни в чем не бывало. Потом наливал кофе из джезвы, добавлял молоко. Только вот мне показалось, что движения его были чуть замедленны, как-то не уверены, что ли.

Пошла в ванную, закрыла дверь на замок, включила воду. События происходили так быстро, что я даже не успевала их осмыслить. Мои эмоции не соответствовали поступкам. Я не испытывала желания убить мужа, но я толкнула его в пропасть. Я не испытывала сожаления, страха, раскаяния, когда смотрела на его жалкое тело, размозженное о камни. Я не испытала радости, когда увидела его живым. И вот теперь я испытывала страх, потому что мне кажется, он знает, что я сделала.

Долго смотрела на себя в зеркало – бледная, жалкая. Кожа как будто обвисла, стала дряблой, вялой, неживой. Глаза воспаленные, покрасневшие, а губы – сухие, потрескавшиеся. Волосы, которые я утром собрала в тугой хвост, растрепались и стали тусклыми, ломкими… А может, мне тоже все это казалось. Просто я очень, очень устала в это странное утро. И потеряла сережку. Это была моя любимая пара. Необычные изящные крестики, горизонтальная перекладина которых была сделана в виде узкой серебристой рыбки, а вертикальная – тонкий длинный кинжал с изогнутым клинком. Теперь одна сережка висела в мочке уха, а вторая лежала на месте преступления, которого не было.

***

Этот первый, тонкий снег еще не серьезный, он растает. Будет грязь, думала Татьяна. Несмотря на холодный ветер и мерзлую слякоть, она шла не спеша. Свернула с шумного, забитого транспортом проспекта во двор, плотно окруженный серыми домами. Старые пятиэтажки. На каждом этаже – три малогабаритные квартиры с низкими потолками, маленькими окнами, тесными комнатами. Неудобные жилища давно уже устарели, одряхлели, а когда прознали о том, что попали под закон о реновации, стали неопрятными, обрюзгли, опустились, словно люди, потерявшие смысл жизни.

Бочком, бочком между тесно запаркованными, грязными, мокрыми машинами Татьяна пробралась на узкую полоску тротуара. Остановилась, пропуская бредущего таджика в спецовке, который зачем-то тащил на плече тяжелую, широкую лопату для уборки снега.

– Алежон, это ты, что ли? Привет! – сказала Татьяна, заглядывая ему в лицо. – Ты в дворники подался? А как же ремонты?

– Ремонты – летом, теперь холодно. Теперь дворник – хорошо! – широко улыбаясь, ответил парень, блестя глазами из-под низко надвинутой вязаной шапки.

Невысокого роста, худой, гладковыбритый, он выглядел гораздо моложе своего возраста. А было ему не меньше тридцати, из которых последние семь лет он мыкался на заработках здесь, в большом, холодном, суетливом и жестоком городе. Сначала был подсобным рабочим в строительных бригадах. Потом научился класть плитку, освоил чистовую отделку. Татьяна познакомилась с ним, когда он работал в бригаде с Димой. Муж однажды без предупреждения привел их на ужин – Алежона, Ибрагима и еще одного молодого паренька, молчаливого, темного лицом, почти не понимающего русский язык. Гости смущенно сидели на табуретах, упираясь друг в друга жесткими коленями под маленьким квадратным столиком. Шестиметровая кухня, сама себе удивляясь, с трудом вместила четверых худощавых мужчин. Им было жарко, душно, неловко. Все же они обстоятельно и не спеша ели картошку с мясом, наскоро приготовленную Татьяной. Потом еще долго сидели, важно вели спотыкающийся, хромающий, то и дело замирающий разговор о стройке, о заработке, о своих многодетных семьях, ждущих их в жарком Таджикистане. Дима тогда все молчал, впрочем, молчалив муж был всегда. Татьяна стояла в дверях, принимая обычай восточных женщин – не садится за стол с мужчинами (да и некуда было присесть). Злясь на свою врожденную интеллигентность, вежливо поддерживала этот ненужный ей разговор.

Алежон тогда больше остальных понравился Татьяне. Не было в нем этой раздражающей, прикидывающейся наивностью, восточной хитрости. И муж чаще предпочитал работать именно с Алежоном. Простой и легкий его характер подходил нервному, всегда напряженному, будто ожидающему какого-то подвоха, Диме.

– Знаешь, я думаю на даче весной ремонт затеять. Так, ничего особенного, просто подлатать там, подкрасить, в порядок все привести, – сказала Татьяна неожиданно для себя. – Возьмешься?

– Возьмусь, наверно, – кивнул неопределенно Алежон, все также продолжая улыбаться.

– А лопата-то тебе зачем? Снег и так растает, – уже направляясь к подъезду и обернувшись, спросила Татьяна.

– Хорошая лопата, – сказал Алежон, снимая ношу с плеча. – Пока есть – надо брать.

– Ну, ладно, удачи, – улыбнулась Татьяна, с трудом потянув на себя тяжелую дверь подъезда. Алежон открыть не помог, стоял, опершись на черенок, улыбался.

Тяжело поднимаясь по лестнице (господи, это что, отдышка уже?) Татьяна вспоминала, когда в последний раз была на даче. Скорее всего крыша, с которой не сбрасывали снег, подгнила, в доме завелись мыши, пахнет плесенью. А все же мысль сделать там по весне ремонт, выбросить хлам и приезжать хоть на выходные, не так уж и абсурдна. На даче и отпуск можно провести. Конечно, хотелось бы на море, но дорого да хлопотно.

При мыслях о море синим блеском мелькнуло давнее воспоминание: высокое небо, горячее, белое солнце, дрожащее, свежее, волшебное марево моря внизу, под страшной высоты обрывом. Упругий, теплый ветер легко вырывает у нее из рук новенький голубой надувной круг и, играя, подбрасывая, весело несет его к пропасти, к небу, к воде, к солнцу. И она бежит за ним, изо всех сил отталкиваясь ножками в пыльных сандалиях от желтой, сухой земли. И мчится ей наперерез молодой, стройный отец, заранее вытянув руки, чтобы успеть перехватить, спасти. И мама в красивом платье с белым, перекошенным в беззвучном крике лицом. И невозможно было потом объяснить трясущимся родителям, что она понимала, что круг не догонит, понимала, что на краю надо остановиться. Она лишь хотела посмотреть, как он сорвется вниз и полетит, кувыркаясь, вертясь, зависая в воздушных потоках вместе с удивленными чайками.

***

И мы стали жить дальше. Как будто ничего не произошло. Наши отношения были все такими же теплыми, спокойными, нежными. Мы все также разговаривали, смеялись, гуляли, смотрели сериалы, готовили вместе ужин, пили вино. Почти также. Как будто наши отношения, которые раньше можно было оценить твердой круглой красной пятеркой вдруг стали скатываться к прочной, устойчивой, но серой четверочке. Что-то в поведении мужа настораживало, тревожило меня. Мне казалось, что его движения стали какими-то неестественными, как будто он забывал на мгновение, что собирался сделать. Он стал говорить тише и меньше. Иногда застывал, его взгляд проваливался внутрь и глаза становились пустыми. Я пыталась убедить себя, что мне это кажется, это со мной что-то не так, что после того, как мне померещилась вся эта история с убийством, чудятся и изменения в поведении мужа. Я много думала о том странном дне и в конце концов приписала произошедшее моему воображению.