Анна Воробьева – Теперь я знаю (страница 4)

***

Татьяна вышла из магазина. Осторожно спустилась по ступенькам, что хитро притворялись надежно сухими, но исподтишка вдруг становились скользкими и опасными, норовящими опрокинуть, стукнуть по копчику, а то и по затылку, выставить на смех. Она чувствовала, как незаметно, плавно, постепенно, но необратимо стареет.

Ей было не так уж много лет – пару месяцев назад отмечали на работе сорокапятилетие. Выпивали мало, на пятерых хватило одной бутылки сухого красного вина. До шести успели и тортик съесть и напиться чаю. Желали счастья, любви, а главное – здоровья.

Татьяна перехватила пакет с продуктами в левую руку, озябшую правую сунула в карман. Порывистый ветер подталкивал в спину, шелестел целлофаном, вырывал из руки незамысловатый продуктовый набор: нарезной батон, гречка, кефир, тушка курицы, двести грамм конфет. Шла не спеша, с осторожностью ставя ногу всей плоскостью подошвы. Подтаявший накануне снег за ночь заледенел серым настом, дорожки не успели еще посыпать едкой гадостью, которая заменяла теперь дворникам песок.

Недалеко от мусорных баков, переполненных в это безлюдное воскресное утро, лежала мертвая птица. Татьяна сошла с тротуара на проезжую часть и подошла ближе. Это был голубь, самый обычный, сизый. Наверное, вместе со стаей кормился объедками, замешкался и был сбит выезжающей со двора машиной. Его распластанное тело лежало на грязном снегу, клювом вниз. Крылья раскрыты, каждое перышко расправлено, лишь хвостовое оперение немного смялось в сторону. Татьяна долго и бездумно смотрела на птицу, на ее нелепую позу, так не похожую на позу смерти. Почему-то захотелось перевернуть голубя, посмотреть, открыты ли глаза? Зажат ли в клюве жалкий кусок пищи? Носком сапога на толстой подошве она попыталась подцепить крыло, но оно стало сминаться, подступило чувство брезгливости. Татьяна отступила на шаг, постояла еще немного, вздохнула. Никчемная жизнь среди старых скучных домов и чахлых деревьев, нелепая смерть на помойке. Она оглядела привычный двор, свою и две соседских «хрущевки». Над ними, почти касаясь серого зимнего неба плоской крышей, блестя стеклами множества окон, возвышалась узкая белая башня новенькой многоэтажки.

***

Мужу не стало лучше, когда мы вернулись домой. Он много спал или притворялся, что спит, а сам просто лежал с закрытыми глазами, удлиняя дыхание, уплывая от меня, замыкаясь все больше. Часами ходил по квартире, как по залам музея, рассматривая мебель, картины, узоры на обоях, вышивку на золотистых шторах. В своем кабинете подолгу застывал напротив шкафа из красного дерева, где на специальных подставках красовались старинные дуэльные пистолеты из его коллекции. Когда я проектировала этот шкаф, то по его желанию не стала делать стеклянную витрину, оставив полки открытыми. Олегу нравилось брать оружие, осматривать, чистить, переставлять местами. Теперь же он не решался даже прикоснуться к своим любимым игрушкам, лишь смотрел на крупные, потемневшие от времени пистолеты, украшенные серебряными и золотыми накладками с изящными узорами. Часто муж останавливался перед высоким, массивным оружейным сейфом с отделкой из палисандра. Внутри, в ложементах, устланных флокированным черным бархатом, таились длинные, стройные стволы – современные охотничьи винтовки, злые и опасные на вид, и раритетные ружья, изящные до нелепости, уже давно не способные никого убить. В отдельном отсеке содержались патроны. Олег вяло проводил рукой по теплому, гладкому дереву закрытой двери сейфа. По его безразличному выражению лица я понимала, что он совершенно не помнит, как собирал свою коллекцию, отслеживая и выкупая уникальные экземпляры на аукционах. Не помнит, как радовался каждой новой вещи, как собирал таких же, как он, увлеченных оружием, друзей, разливал виски в тяжеленькие цилиндры бокалов, рассказывал, улыбаясь и мило приукрашая, легенды о своих сокровищах.

Теперь, сделав круг по кабинету, Олег присаживался на край широкого дивана из коричневой кожи, сидел без дела. А раньше он располагал здесь своих гостей, распахивал перед ними тяжеловесные, пахнущие качественной печатью каталоги и указывал на страницы с изображением старинного мушкета, которым скоро планировал завладеть.

В квартире было тихо, пыльно. Я не зажигала яркий свет, это тревожило мужа. Я не включала телевизор – Олег стал как-то пугаться его, будто не понимал, что это такое, настораживался.

Я не решалась вызвать тихую и быструю Алию, которая за два часа, будто играючи, справлялась с уборкой нашей большой квартиры и готовила обед. Боялась, что она, конечно же, заметит произошедшие перемены, и ей не хватит деликатности промолчать, начнет расспрашивать. А может, и Олег вдруг заговорит с ней. Изменившимся, осипшим от долгого молчания голосом, произнесет, указывая пальцем в мою сторону: «Она убила меня».

Еще я боялась, что опять попытаюсь что-то сделать с ним. Воткну безумно острый кухонный нож в его исхудавшую спину. Или уроню включенный фен в наполненную остывающей водой ванну, где он, мой любимый, лежит резиновой куклой с бессмысленным выражением голубых глаз. Произойдет ли это еще раз?

В нем стало крайне мало жизни, мало эмоций. Он все больше худел, забывал о том, что надо принимать пищу. Хотя, если предложить ему сесть за стол, поставить перед ним тарелку с разогретой лазаньей – съест. Пусть и без энтузиазма, просто потому что раз перед ним еда и столовые приборы, значит, надо ими воспользоваться. Дашь ему чай – сразу пьет, не дожидаясь, пока остынет. Ошпарится и смотрит непонимающе на чашку.

А мне больно смотреть на него. И щемит в груди от жалости, от бессилия, от того, что не могу помочь.

Глава 3. Вернись

Не смог нам помочь и лучший невролог города, Будко Иван Иосифович, профессор, принимающий пациентов один раз в неделю и за неприлично большую сумму денег. На первичном, очень кратком приеме он сухо и как-то нехотя задавал вопросы, что-то быстро записывал, почему-то карандашом, острым и твердым, царапающим и рвущим бумагу. Изредка вскидывал на мужа взгляд, покашливал, почесывал ухо, а один раз даже неприятно зевнул, не успев поднести ладонь с плоскими ногтями ко рту. Назначил обследования, длинный список которых нам показала его ассистентка в медицинском костюме мятного цвета. Она же повела нас в клиническое отделение, где за один день можно было пройти все эти сложные диагностические процедуры, сдать анализы, быть обследованным и протестированным. И мы ходили за этой ассистенткой по широким коридорам от кабинета к кабинету. Муж – в выданном ему для удобства длинном махровом халате и мягких тапочках. И я – в бежевом замшевом платье, ботильоны и сумка в тон. На лице – макияж и уверенность. Дала себе слово быть невозмутимой и вежливой. И спокойной. Что бы не случилось. А боялась я, что может случиться что-нибудь нехорошее, неприличное. Что Олег поведет себя неправильно, нелогично, неподобающе. Вдруг он не захочет спокойно и смирно лежать в зловещем ритмичном шуме капсулы аппарата томографии, задергается, забьется неуклюжей рыбиной? Или не сможет ответить на вопросы специалистов, которые вежливо и неумолимо выпроваживали меня за двери кабинета, вынуждая оставить его с ними наедине?

Почему-то я все время ожидала от него какого-то взрыва эмоций, неадекватного, резкого поведения. Он же, напротив, был тих, податлив и послушен. С готовностью укладывался на кушетки, давал себя осматривать, обстукивать, ощупывать и измерять. Обнажал руку для забора крови, тщательно сжимал и разжимал кулак, смотрел, как вздувается вена.

Я неприкаянно ожидала в пустом коридоре, рассматривала картины в простенках, читала фамилии врачей на дверях, пересчитывала кресла трех цветов – бирюзового, коричневого и приятного сливочного оттенка. Я надеялась, что если мужу поставят диагноз, определят причину, то это каким-то образом поможет все наладить, прекратить наваждение, вернуть мою прежнюю, нормальную, счастливую жизнь.

Но профессор Будко, встретившись с нами снова в своем светлом, пустом и неуютном кабинете, кратко сообщил, что его предварительный диагноз – рассеянный склероз – не подтвердился. И не выявлено ни одного серьезного нарушения в работе мозга, внутренних органов, кровеносной системы. Не считая слегка повышенного уровня сахара в крови, мой муж оказался полностью здоров и жизнеспособен.

– Я все же настаиваю на осмотре вашего мужа квалифицированным врачом психиатром, – говорил Будко, направляя взгляд бесцветных глаз мне в переносицу.

– Да, да, обязательно, – врала я, подталкивая Олега к выходу.

О том, чтобы показать мужа психиатру, мне страшно было даже и подумать. Почему-то я была уверена, что тот не поможет мужу, а лишь навредит. Навредит ему и мне, нам. Копаясь в голове, в душе Олега, он сделает его существование невыносимым. Будет мучить его, острым крючком выуживая правду, которой на самом деле нет. Или есть? Или я обманываю себя в страхе, что это со мной что-то не так? Что это мне надо срочно консультироваться с психиатром, чтобы прекратить попытки убить мужа? Вопросы, вопросы.

***

Корпоратив на работе устроили четырнадцатого декабря. Начальство Татьяны собиралось укатить в Египет, поэтому и распорядилось праздновать наступающий год пораньше, до сдачи годовых отчетов.