Анна Воробьева – Теперь я знаю (страница 5)

На столе ярко переливалась жиром колбасная нарезка, свисали с тарелки обмякшие в теплом воздухе тонко нарезанные ломтики желтого сыра. Бутылка красного, бутылка белого. Шампанское по общему решению покупать не стали. От него у немолодых сотрудниц управляющей компании поднималось давление и болела голова.

Все были в сборе, все были готовы и голодны. Ждали Катеньку, то самое начальство, всеми уважаемого и почитаемого руководителя небольшого и дружного исключительно женского коллектива.

Подперев щеку, задумчиво разглаживая ладонью пластиковую скатерть, покрывавшую два сдвинутых стола, сидела Юлия Петровна, самая старшая сотрудница отдела. Дома ее ждал муж. Раздражительный, нервный, желчный. С седыми, жесткими, сердитыми усами под коротким носом. Она давно разлюбила его, еще до рождения первого сына. Тяготилась, страдала, маялась вот уже больше тридцати лет. Сначала ради сыновей – их надо было вырастить, выучить, отпустить. А потом уже было поздно что-то менять. Расходиться, разъезжаться в таком возрасте немыслимо.

Симпатичная добрая Наталья расставляла яркие бумажные стаканчики, раскладывала салфетки с тематическим рисунком: серебристые снежинки, еловые ветви да кроваво-красные ягоды брусники. Она любила, чтобы все было красиво, уютно. Наташа очень хотела замуж. Упорно искала мужчину, жаждала окружить его заботой, теплом, женским вниманием и прочим. Ожидала взамен финансовую поддержку, хорошее отношение, опору, готовность помочь, какую-то стабильность, что ли. Наташа знакомилась, ходила на свидания, но ей все не везло. Клевали на ее милую славянскую внешность одни армяне да азербайджанцы. Каждый раз очередной такой претендент с южной щедростью расстилал перед Наташей цветастые ковры комплиментов, обещаний шикарной жизни, уверений в своих неограниченных возможностях. Однако же вскоре прочно садился ей на шею. Днем валялся на диване в ее небольшой светлой квартирке, а ближе к вечеру с важной невозмутимостью утверждался на кухне, ожидая, пока она, прибежав с работы, приготовит ужин и накроет на стол.

Возле окна, заставленного горшками с геранью, в картинной позе застыла Иветта, худая до безобразия, похожая на высохшую ивовую ветку. В туфлях на высоких каблуках, в черном узком платье, висевшем на ее костлявых плечах как на пугале. Иветта считала себе женщиной с тонким французским шармом, понятным лишь эстетам. Эстеты, к сожалению, встречались на ее пути крайне редко. Оттого увядала, высыхала она в одиночестве, портился характер, кривились от артрита тонкие колени, желтела кожа.

Татьяна водила пальцем по клавиатуре выключенного компьютера, клавиши податливо опускались, упруго отскакивали обратно. Ожидание не тяготило. В теплом кабинете, заставленном шкафами, столами с мониторами, тумбами с принтерами, было спокойно. Не хотелось домой. Там, в старой квартире, давно просившей ремонта, ей было одиноко.

В коридоре раздался грохот, стремительно приближающийся звук шагов. Дверь резко отлетела, будто открытая с удара ноги. В проеме образовалась Катерина Ивановна. Катенька, как все называли ее за глаза. В распахнутом полушубке, в ярко-синем облегающем платье, полногрудая, жаркая, тяжело отдуваясь, она воскликнула:

– Штрафную! Штрафную мне!

Скинула шубу на стул, обдавая коллектив густым запахом пряных духов, подошла к столу, ловко откупорила штопором вино и разлила его по стаканам.

– Ну, с наступающим, девочки! – сказала она громко. – Давайте садитесь, садитесь. Виновата, задержалась, знаю.

Женщины расселись, заулыбались, стали разбирать закуски.

– Девочки! – воскликнула Катенька. – Четыре с половиной часа в салоне! Четыре с половиной!

«Девочки» качали головой, мол, да, страшное дело!

– Зато вот! – показывала она всем свои красивые полные руки с ярким, переливающимся маникюром. – Вот! – хлопала глазами с невообразимо густыми, тяжелыми накладными ресницами, загибающимися чуть ли не до самых бровей.

– Очень красиво, очень! – восторгалась Наталья.

Иветта поджала губы – моветон.

– И даже знаете что? Эпиляцию сделала! Больно так, чуть не описалась, прости господи, – рассмеялась Катенька, подливая себе красного.

Татьяна смотрела на начальницу, улыбалась. Такая она была вся яркая, живая. Ладная, подвижная, несмотря на избыточную полноту и высокий рост. Татьяна знала, что несколько лет назад у Катеньки была интрижка с ее мужем. Да все, в общем-то, знали. Об этом не говорили, скандала не было. Просто забыли, проехали. Тогда было больно, обидно, а теперь уже все равно.

***

Середина декабря в Москве – унылое, темное время. Короткие, холодные, хмурые дни.

Длинные, наполненные тревожными, незапоминающимися снами ночи. Испарина, пересохшее горло, мигрень. Ожидание нового года, как будто его приход может что-то изменить, исправить.

После обследования мы почти не выходили из дома. Олег все больше молчал, все меньше двигался. Я старалась как-то его расшевелить. Говорила ему: помнишь, как мы встретились? Твоя фирма выиграла крупный тендер как застройщик, а я привезла проект. И сказала, что буду общаться только с директором. И по-моему, после той встречи мы уже не расставались. Помнишь, как решили, что раз мы Ольга и Олег, значит, обязаны быть вместе, потому что это – забавно. Помнишь, как договорились, что никогда не будем врать друг другу, даже в мелочах? Помнишь, как на нашей свадьбе твой друг напился и уснул за столом, а мои подружки-однокурсницы, сидевшие по обе стороны от него, наливали себе одну за одной стопки холодной водки, чокались у него над головой, закусывали лососем, смеялись. Помнишь, как в центре Бангкока, когда мы рассматривали дешевые сувениры, горой наваленные на шатком уличном лотке, к нам сзади бесшумно подошел большой старый слон и положил тебе хобот на плечо? А помнишь, когда мы въезжали в эту квартиру после завершения ремонта, ты в каком-то глупом порыве решил перенести меня через порог на руках и случайно треснул при этом головой о косяк? Помнишь? Помнишь? Олег молчал, вяло кивал.

Мы стали спать в разных комнатах. И один раз утром я даже забыла, что надо его разбудить, накормить завтраком.

Сидела перед окном на кухне, смотрела на серое низкое небо, пила кофе. И от неожиданности вздрогнула от сигнала домофона. Я никого не ждала. Доставку продуктов не заказывала. В полумраке прихожей столкнулась с мужем. В мятых пижамных штанах, босой, он, как лунатик, приплелся открывать дверь. На экране видеодомофона мы увидели лицо незваного гостя. Я узнала в нем одного из многочисленных знакомых мужа, занимающихся антиквариатом, Евгения. Он бывал у нас изредка. Невысокий, весь какой-то сплющенный, тонкий нос, узко-посаженные глаза за стелами очков в серебристой оправе. Я хотела ответить ему, что мужа нет дома, но не успела. Олег опередил меня, ткнул на кнопку разблокировки двери, и Евгений уже заходил в подъезд. Черт! Что мне с ним теперь было делать? Зачем он вообще пришел не предупредив, не позвонив? Ах да, конечно, он не мог позвонить. Олег перестал реагировать на сигналы своего мобильного еще в Крыму, потом телефон разрядился, да так и валялся мертвым в одном из наших неразобранных чемоданов.

– Зачем он пришел, ты знаешь? – спросила я мужа, с заготовленной заранее улыбкой стоящего у приоткрытой двери. Конечно, никакого ответа.

Неловкая, неприятная ситуация, тягостное общение. Евгений, в присущей ему высокопарной манере, принес извинения за свой неожиданный визит, разулся, не снимая кожаный плащ, прошел в гостиную. Олег молча скрылся в спальне, оставив гостя в недоумении и растерянности. Я пыталась уговорить Евгения прийти позже, объясняя, что муж приболел, а я в его делах ничего не смыслю. Но Евгений был настойчив и неумолим.

– Видите ли, Ольга, – сказал он, – при всем моем участии и понимании я не готов и дальше оттягивать расчет с Олегом Ивановичем. Я вложил значительную сумму в оный предмет и намерен незамедлительно передать его покупателю.

Долго и с ненужными мне подробностями он объяснял, что еще два месяца назад Олег поручил ему купить антикварный пистолет восемнадцатого века, вещь редкую да еще и в отличном состоянии. Что-то там было не совсем законное в этой сделке, поэтому стоимость включала и сопутствующие риски. Евгений открыл свой портфель, достал сверток.

– Вот, пожалуйста, извольте осмотреть и уплатить двадцать пять тысяч американских долларов, – сказал он, извлекая из слоев шуршащей бумаги, пузырчатой упаковочной пленки и мягкой байковой ткани небольшой пистолет с темной деревянной рукояткой.

– Я не разбираюсь совершенно, вы же знаете, Евгений. А муж сейчас не в состоянии что-либо оценивать. Вы же видите. Ни к чему он ему. Перепродайте кому-то еще. Войдите в положение.

– Это невозможно. Предмет был приобретен за мои личные средства именно для Олега Ивановича, – настаивал Евгений. Его скрипучий голос ввинчивался мне в висок ржавым штопором.

– Но у меня нет таких денег! – я все еще пыталась сопротивляться.

– Приму в рублях по курсу, возможен расчет банковской картой, – произнес он, методично заворачивая пистолет.

Чтобы прекратить эту пытку, я была вынуждена перевести деньги. Наконец Евгений двинулся к выходу.

– Так что же с Олегом Ивановичем, Ольга? – спросил Евгений, обернувшись в дверях.