Анна Воробьева – Теперь я знаю (страница 1)
Анна Воробьева
Теперь я знаю
Глава
Теперь я знаю
Глава 1. Лети к дракону
Я хорошо помню то ясное утро, когда в первый раз убила своего любимого мужа.
Была поздняя осень, межсезонье на побережье. В это время тут всегда мало людей. Очень тихо. Измученный возбужденными летними толпами отдыхающих, Крым становится почти пустым, тихим, прозрачным. Нам нравилось вставать рано, выходить из дома, спускаться быстрым шагом к морю. Воздух по утрам особенный, словно концентрированный.
Уже четвертый год подряд мы арендовали коттедж у Палыча, крепкого, грубоватого татарина. Каждый раз он жаловался, как невыгодно ему сдавать нам дом, нудно перечислял расходы на ремонт, воду, работы по милому, хиленькому саду с туями в паутине, посаженными вдоль забора. Хотя каждый наш приезд заранее был согласован, цена за проживание оговорена и установлена, Палыч с удивительной уверенностью в собственной правоте повышал нам оплату. Но и мне, и мужу нравился дом. Его начинали строить еще до две тысячи четырнадцатого года. Бывший владелец размахивался на три этажа с бильярдной в мансарде, планировал бассейн с фонтаном, летнюю кухню с барбекю. Но сменилась власть. Дом забросили. А Палыч, полузаконно и довольно выгодно приобретя имущество, быстро и практично закруглил стройку, ограничившись двумя этажами под плоской крышей. Пристроил небольшую веранду. Часть земли перепродал, остался участок, обращенный к морю.
Владение окружал высокий забор, выложенный из крупных, разнообразных по форме неотесанных камней, делая его недоступным, приватным. С улицы можно было разглядеть только окна второго этажа.
Почти сразу за калиткой вниз уходил крутой склон, заросший жестким, колючим кустарником, можжевельником и темно-зеленым плющом. Ближе к морю растительность редела, сохла, пока не исчезала совсем, оставляя обнаженной горную породу, скалы, камни. К узким диким пляжам, укрытым в небольших бухтах, можно было спуститься по неверным, крутым козьим тропкам.
В то утро я проснулась за несколько минут до будильника, лежала, не открывая глаз. Муж спал бесшумно, я лишь чувствовала рядом тяжесть его плотного, здорового тела. Я думала о своем последнем проекте, сделанном через силу, небрежно. Не стоило браться за него совсем, не стоило после пяти лет безделья вдруг снова хвататься за работу, что-то доказывать самой себе, всем. Что доказывать, когда уже в университете стало понятно, что я не стану хорошим архитектором, что я не тяну, да и не хочу тянуть.
Муж, почувствовав, что я проснулась, пошевелился, глубоко вздохнул, открыл глаза. Потянулся до дрожи, одним махом поднялся на ноги. В последнее время у него появилась эта резкая манера двигаться, он будто бы ощущал приближение старости и боялся выпасть из строя сильных, здоровых мужчин. Обернулся ко мне:
– Подъем! Хватит валяться!
– Да я давно не сплю, – сказала я, вставая.
– Знаешь, мне такой сон приснился странный! Правда, почти ничего не помню из него. Там какие-то крылья все хлопали, хлопали. И я на тебя так злился. Потому что ты окно открыла, и эти твари налетели. Не птицы, не мыши летучие, не ангелы никакие, просто крылья по всей комнате. Странно, да? – произнес он отрывисто, поводя плечами, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Разминал шею.
– О, опять я во всем виновата. И чем закончилось? – спросила я, смеясь.
Мы часто рассказывали сны друг другу, шутя анализировали их, я искала смысл в соннике, зачитывала ему вслух. Мы вообще много разговаривали с мужем, обсуждали все что угодно. Мы были счастливы в браке.
– Да как-то толком ничем и не закончилось. Я отмахивался, сердился на тебя, а потом проснулся.
– Крылья – это хороший знак. Так что я молодец, что не закрыла окно, – сказала я и пошла в ванную.
– Люблю тебя! И безмерно счастлив, – шутливо пропел за моей спиной муж.
И он был счастлив. И я была счастлива.
Вышли из дома около семи, как раз взошло солнце. Было довольно прохладно, но мы шли быстро. Пересекли двор по выложенной плиткой дорожке, потемневшей от выпавшей росы. Говорили о какой-то ерунде, дурачились, смеялись. Муж распахнул калитку, пропуская меня вперед, открывая вид на море. Сине-зеленое, яркое, пронзительно-прекрасное море, которое я видела сотни раз, которое перестало удивлять, восхищать, а стало привычным, но таким родным и таким любимым. В тот день мы решили не спускаться к каменистому пляжу, а выбрали тропинку, ведущую по заросшему склону к скале, которую мы прозвали Драконом. Много миллионов лет назад тут было мощное извержение вулкана, оно будто бы наизнанку вывернуло землю, раскрошило, перемешало камни с кипящей лавой. Затем горы застыли сплошной твердой массой, а острые осколки осыпались в море и казались теперь обломками древних статуй.
Я шла за мужем по узкой тропинке. Сначала она была удобная, пологая, но чем ближе к морю, тем круче, извилистей – ступени, обрывы. Смотрела все время вниз, выбирала куда ступать, чтобы не съехать по мелким острым камням. Иногда приходилось почти присаживаться, выставляя вперед ноги в запыленных кроссовках, сползать, царапая ладони. Муж шел впереди, бравировал, прыгал по уступам этаким грузным козликом. А на спине – влажное пятно от пота.
Вокруг – тишина, только шорох наших шагов. И вдалеке, внизу, постепенно нарастающий шум прибоя. Мы миновали несколько пустых стоянок, площадки под ютившимися здесь раньше палатками были утоптаны, валялись какие-то доски, камешками затейливо выложены очаги. Летом здесь люди живут подолгу, обрастают бытом. А тогда – никого. Только я и муж. Мы шли проведать Дракона.
И вот пришли, смотрим, молчим. Небо синее, море зимнее, холодное, видно далеко-далеко. Внизу волны бьются о подножие скал, бурлят, вихрятся вокруг твердого, старого тела Дракона. Муж встал на самом краю. Расставил ноги, толстые икры подрагивают от напряжения, короткие шорты, футболка в обтяжку, шея блестит от пота. Он поднял руки, развел в сторону, с наслаждением сделал глубокий вдох…
И тут я резко толкнула его в спину. Он даже сгруппироваться не успел. Так и полетел, будто крылья раскрыл. Мои ладони отлично помнят тепло влажной ткани, облепившей доверчивую спину мужа. И пустоту, которая осталась в них, когда он рухнул вниз.
Я огляделась по сторонам. Интуитивно мне захотелось убедиться, что никто нас не видел. Опустилась на колени, легла на живот и посмотрела вниз. Далеко, на острых камнях у пенистой кромки прибоя я увидела безжизненное тело, лежащее ничком. Одна нога была босой, видимо, ботинок соскочил при ударе о камни. Он лежал неподалеку, сразу став каким-то старым, изношенным. Левая рука с часами на запястье была откинута, на нее накатывали волны, заставляя шевелиться, будто он пытался ею грести. Я подумала тогда, интересно, разбились ли часы? Мне почему-то казалось правильным, что все электронные устройства должны замирать вместе со смертью хозяина.
Должно быть, я довольно долго лежала на краю. Смотрела, и смотрела, и смотрела, не замечая, как острый край скалы впивается в живот.
Я понимала, что он точно мертв. Мертвое тело с живым не спутаешь, его инстинктом чуешь. В мягкой игрушке, выброшенной на помойку – старом большом медведе или льве со сбившейся клочьями гривой, – и то больше жизни, чем в мертвом человеческом теле.
Наконец я приподнялась и отползла от края обрыва, сдирая кожу с коленей. Кое-как поднялась на ноги. Вокруг по-прежнему никого не было, лишь летали чайки, вспыхивая белыми гладкими боками на ярком солнце. Злобно и истерично хохотали они надо мной и этим странным, нелепым происшествием.
И совершенно тогда я не испытывала ничего. Ни жалости, ни страха, ни раскаяния. Я даже не думала, зачем это сделала. Зачем убила человека. Как будто это не я сделала и не своего мужа убила. Тогда я могла думать только о дальнейших своих действиях. План был такой: вернуться домой, лечь в кровать, через пару часов встать, выйти, сделать вид, что ищу мужа, потом еще подождать, потом к соседям сходить, потом в полицию позвонить. Полиции можно сказать, что он ушел утром на прогулку и не вернулся. Телефон оставил дома. На меня не должны подумать. У меня мотива нет. И следов никаких нет. Пошел к обрыву, оступился, упал.
Я почти бежала весь обратный путь, так хотелось скорее попасть в дом, в замкнутое пространство, укрыться от ветра, яркого света. Представляла: поднимусь в спальню, зароюсь в одеяло, сожмусь в комок и тогда уж подумаю обо всем. Постараюсь осмыслить, что случилось, почему я это сделала, а главное понять, что мне теперь чувствовать? Ведь должны же были прийти страшные эмоции: боль, отчаяние, страх?
В ушах шумело, сильно и быстро стучало сердце, и тяжело было дышать, пересохшее горло с трудом впускало в себя воздух. Нескончаемая, приводящая в отчаяние тропинка под дрожащими от напряжения ногами, будто взбираешься по эскалатору, неумолимо и страшно движущемуся тебе на встречу. И в голове навязчивой, пульсирующей, скороговоркой крутилось: «Гнать, держать, вертеть, обидеть, видеть, слышать, ненавидеть и зависеть, и терпеть, да еще дышать, смотреть». И опять заново: «Гнать, держать, вертеть, обидеть…». Слова из старого забытого фильма, где вроде все пытался найти правду нелепый подросток с ломающимся голосом.