Анна Владимирова – Мой бывший - отец-одиночка (страница 3)

Самыми привычными из всех были люди с одаренностями. Хотела бы я иметь подобные! В ходе операции они могли использовать свои способности, чтобы спасать пациентов — давать импульсы по типу электрических разрядов. Тут хочешь не хочешь — а начнешь комплексовать. Но это не было моей основной проблемой.

Как я и говорила Князеву — у меня тряслись руки, когда я пыталась снова орудовать скальпелем. За все время реабилитации меня пустили в операционную в качестве зрителя всего пять раз. И два раза — как ассистента. И я провалилась. Оперировать мне по итогу не запретили, но и разрешения не выдали. И я не призналась в этом Князеву…

Я вспомнила его, каким увидела вчера. На встрече я была занята лишь тем, чтобы ее пережить. Но, после… О, после я вспомнила каждый жест и взгляд Князева. При воспоминании о каждом у меня снова пересыхало в горле, а сердце начинало биться в ребра…

Когда я увидела его впервые в жизни, испытала нечто похожее. Но там, где мы с ним столкнулись, все боялись другого — что госпиталь взлетит на воздух, к примеру, когда в него попадет снаряд. Но даже на фоне этих вероятностей образ Андрея Ярославовича Князева вызывал дрожь и трепет. Он был для меня богом, светом в конце тоннеля, супергероем и человеком с невообразимыми способностями. То, как он оперировал, казалось невероятным. Когда больницу обесточивали, он делал это и без света, и без приборов. И только потом я поняла, как именно ему это удавалось.

Оборотни… они видят в темноте и слышат гораздо лучше, и чувствуют многое. А еще позже я узнала, что даже для нового мира Князев оказался запредельно крут. В общем, потерять от него голову было проще, чем дышать. Оказавшись в его руках, а потом и постели, я обнаружила, что мой мир невероятно мал. В военном госпитале он и так сжался до размеров хирургической, нескольких палат и общего санузла, а потом — до объятий Князева, в которых я засыпала под нескончаемый грохот и вой сирен…

Однажды после особенно сложного дня он затолкал меня в душевую, содрал халат и…

— Девушка, вы выходите?

Я вздрогнула и глянула на табло вагона.

— Да, — судорожно кивнула и отвернулась к стеклу.

Но по коже все же прошлась волна колючих мурашек, будто бы я снова чувствую на коже россыпь прохладных капель и горячих укусов Андрея… Что-то всколыхнулось вчера, когда я увидела его снова. Во мне будто что-то спало, прибитое посттравматическим синдромом, но теперь оно пробилось из-под обломков моего рухнувшего мира и поползло по пеплу ожиданий и чувств…

В больницу я добралась ко времени. Только на ресепшен меня попросили посидеть в холле, так как никаких распоряжений на мой счет им никто не дал. Я стиснула зубы, стряхнула пальто от капель дождя, сдала вещи в обычную раздевалку и принялась ждать. Прошел час, в который я сползала по спинке кресла все ниже, вяло наблюдая нарастающую суету в холле клиники. А потом мои глаза сомкнулись, и я, видимо, уснула…

— Не спала? — слышу хриплое.

— М-м, — мычу сквозь сон и кое-как продираю глаза.

— Я даю тебе десять секунд. И увольняю, — рычит… Андрей?

И я подскакиваю с кресла на ноги, пытаясь проморгаться. Князев сидит на соседнем кресле и смотрит на меня из-под бровей.

— Я не сплю, — спешу заверить его и подхватываю рюкзак, который выскальзывает из нетвердых рук.

На что Андрей медленно поднимается, и я замечаю, что он как-то неуклюже подтягивает к себе правую ногу, а потом и вовсе опирается на нее с тяжестью. И… берет трость с кресла?

— Что с твоей ногой? — выдыхаю я шокировано.

— Я беру тебя ординатором, а не ассистентом, — заявляет он, игнорируя мой вопрос, и направляется к лифту. — Тебя устроит?

Я следую за ним, как пораженная громом. Что у него с ногой? Вернее, я смутно помню, что в день обстрела он закрыл меня собой, и его придавило обрушившейся стеной. Но, потом он был рядом… Да, забинтованный, в коляске. Но оборотни ведь затягивают любые раны…

— Как это случилось? — сипло выдыхаю я, когда мы замираем у лифта.

— Еще слово, и я тебя уволю, — рычит он, гипнотизируя взглядом створки.

Я сжимаю зубы и тяжело сглатываю. Мир немного спускается с паузы, слышится шум голосов вокруг. Но я не слышу. Я думаю только об одном…

Князев — инвалид. И это — моя вина. Что-то случилось с ним тогда, но я была не в состоянии оценивать его здоровье. Я только помню, как его появление рядом вызывало у меня приступ паники. Он пытался со мной говорить, брать за руку…

— Быстрее, Терентьева! — рычит он, и я спешу за ним в лифт, задыхаясь от воспоминаний. Но все же его фигура немного плывет… Я, что, плачу?

Конечно, ведь теперь я ясно вижу все последствия того, что с нами случилось. Вероятно, Князев нанял меня именно для этого — дать мне посмотреть на то, что он — безногая собака теперь, которая злится, кидается на всех и никого к себе не подпускает. И правда, от него натурально разбегается персонал, даже не пытаясь зайти с ним в лифт.

— Как Дима? — тихо спрашиваю я, когда он нажимает нужный этаж, и мы остаемся с ним наедине.

— Спроси у своего адвоката, — огрызается он.

— Ей откуда знать? — недоумеваю я.

— Вчера тебя это не интересовало, — язвит он, все также не глядя на меня.

— Вчера меня интересовало только то, чтобы ты дал мне шанс.

Он вдруг резко ударил по кнопке «стоп», а я отпрянула от него, вжимаясь в стенку. И мир снова стал прежним.

— Мила, еще одно слово на личную тему, и я тебе точно не дам никакого шанса, — вызверился он, устремляя на меня горящий злостью взгляд. — Если ты думаешь, что я виляю хвостом от радости при твоем появлении — нет! Мое единственное желание — никогда не видеть тебя рядом! Но, ты права, я чувствую себя виноватым, поэтому стараюсь помочь тебе изо всех сил. Не усложняй мне задачу! Между нами нет ничего такого, о чем ты могла бы меня просто так спросить!

— У нас есть сын, — вставила я упрямо.

— Он есть у меня! — процедил он, опуская голову прямо как настоящий зверь. Будто я уже отбираю у него Диму, а он решает биться за него до последнего.

— Тебе придется признать, что теперь он есть и у меня, — сипло выдыхаю я, дрожа.

Князев пугает до чертиков, но у меня нет другого вариант вернуть себе ребенка, кроме как научиться не бояться этого мужчину.

— Да, — усмехнулся он презрительно, — твой адвокат дала мне это вчера понять. Похоже, дать тебе работу было ошибкой.

— И ты позвал меня только для того, чтобы размазать? — вскричала я, задыхаясь. Но нашла в себе силы оттолкнуться от стенки лифта и сделать к нему шаг. — Добить? Надеешься, что вытрясешь из меня все, что осталось, и я не смогу стать мамой для Димы?! Так вот, ты ошибаешься! — И я даже ткнула в него пальцем. — Я тебя не боюсь! И не позволю тебе себя запугивать!

Князев усмехнулся слишком многозначительно. С горечью, отчаянием… и превосходством. А меня захлестнуло жалостью к нему. Вот он, стоит поломанный во всех смыслах, а я ведь и правда могу отобрать у него сына. Это в моих силах его добить. Адвокат дала мне это понять вчера, но мне было не до этого. Я была занята тем, чтобы выстоять этот новый важный бой с Князевым сегодня. Только с удивлением обнаружила, что он сам еле стоит…

— Андрей, — начала было я, но он перебил:

— В рабочее время ты — мой ординатор. А я для тебя — Андрей Ярославович. А если хочешь мне что-то высказать, договоримся о месте и времени. С адвокатами.

Я молча проследила, как он вышел из лифта, и направилась следом за ним.

День будет долгим.

Глава 2

***

Я думал, мне будет несложно ненавидеть Милу. После всего… Да, она неправильная для меня женщина. Но не виновата в моем выборе. Она вообще ни в чем не виновата. Только я все равно ненавидел. За то, что не позволила остаться рядом, приказала уйти и не показываться. За то, что я перестал быть собой в те месяцы и искал смерти. За то, что так и не нашел…

Мила не дала мне шанса, но попросила о нем сама… Надо же. А я согласился, потому что тогда ей было гораздо тяжелее, чем мне. А я… я ненавидел себя, а не ее. Я не смог справиться со всем, что с нами случилось.

Мне бы закрыть перед ней двери и никогда не впускать. Но я впустил. И Мила сразу же напомнила мне о том, что так и осталась моей зависимостью. Когда она нашла в себе мужество дать мне отпор в лифте, я еле совладал с дрожью в пальцах, которые до смерти хотел сжать на ее горле…

— Андрей Ярославович, доброе утро, — встретила меня ассистентка у двери в приемную и, как хорошо выдрессированная собачка, подхватила куртку.

— Проводи Милу в ординаторскую.

Мила замерла у двери, не спуская взгляда с моей ноги. Да, детка, это все, что от меня осталось. Я поймал ее взгляд и усмехнулся, и она потупилась. Вот и отлично. Чем меньше будет кидаться на меня с доказательствами своей правоты, тем больше шансов у нас обоих выжить вообще.

— И мне кофе с коньяком, — бросил я последнее в приемную и вошел в кабинет.

Ночка у нас с Димкой вышла нелегкая. Я тоже почти не спал, как и Мила, но по другой причине. У сына прорезывались клыки, а это всегда тяжелый период. До трех утра я ходил с ним по гостиной туда-сюда, пока он слюнявил мне ключицу в полудреме. До пяти я думал о Миле и потягивал виски со льдом, когда сын уже вымучено дрых на мне. В седьмом часу меня разбудила няня, скрипнув дверным замком.

Я сел за стол, протер лицо и пододвинул к себе карты пациентов, по которым сегодня предстояло решить массу вопросов. И одна сложная операция была назначена после обеда.