Анна Влади – Ольга. Огонь и вещая кровь (страница 9)

– Греческие всадники, они ведь не отстали от нас, – то ли спрашивая, то ли утверждая, промолвил Олег. – Идут, поди, за нами в обход.

– Ясно дело, – согласился Заваги. – И не одним отрядом идут.

– Успеем ли предупредить Фудри и остальных?

– Надеюсь на то. По морю всяко ближе, чем по горам…

Как только берег начал понижаться и выгибаться в залив, рог на ладье княжича возвестил об опасности, а Заваги проорал несколько раз:

– Конное войско на подходе!

Призывая вернуться на ладьи, загудели прочие рога. Нагруженные добром гридни заспешили к берегу. Сундуки, ковры, посуда, скот, ткани – всё, что было изъято в домах, дворах и храме, – спешно перемещалось на ладьи. Прошло совсем немного времени, как с горной дороги по улочкам посёлка потекли отряды конных воинов. Греки метали копья, рубили с коней мечами тех, кого успевали догнать. Сурожане торопливо стаскивали струги в море, залезали через борта, налегали на вёсла.

Сам Фудри долго не покидал берег. Он взобрался на одну из последних отчаливавших ладей, занял место рядом с кормчим и с невероятной быстротой одну за другой посылал стрелы в подходившего врага. Княжич со своей ладьи наблюдал за предводителем сурожан и дивился: отчего Фудри не торопит ватагу отойти от берега? Когда греки подступили к самой кромке, Фудри, стоя на возвышении на корме, раскрутил и метнул аркан. Петля опутала одного из греков, верёвка дёрнулась, вырвав всадника из седла.

– Подсекай! – раздался крик, и гребцы дружно налегли на вёсла. Греки ринулись в воду, занесли мечи, но не успели. Сурожане отогнали всадников стрелами, ухватили верёвку. Аркан потащил пленника по воде и вскоре едва не захлебнувшегося греческого воина подняли на борт.

Дружина Фудри отошла к противоположной стороне пролива и соединилась с ладейной ратью Алвада. На восточном берегу Боспора вражеского войска обнаружено не было. Сурожане разместились в одной из бухт, где их и отыскали воины, отобранные Свенельдом в отступившей на восточный берег рати и посланные за Иерон – варяги, червяне и руяне из плесковско-изборской дружины.

Восточное побережье Боспора, Мокадион, монастырь Архангела Михаила

Много раз Игорь просыпался от собственного стона, от терзавшей тело боли, от навязчивого красного мельтешения, поселившегося во снах. Заставлял себя открыть воспалённые глаза. Над ним склонялись Любояр, черноволосый лекарь-грек, ещё кто-то из его людей. Князя поили, пытались кормить, подносили поганый горшок, обтирали влажными тряпицами. Грек трогал лоб, растирал тело уксусом, смазывал ожоги, заставлял пить кислый красноватый цветочный отвар, давал вино с дурманящими травами, что-то объяснял Любояру. Тот понятливо кивал. Когда боль отступала и жар немного спадал, Игорь вновь проваливался в забытьё.

Ему снился один и тот же, на диво яркий и явственный, сон. Князь видел себя молодым, и те, кого он любил в ту пору, те, кто давно покинул этот свет, были во сне рядом с ним. Дядька Олег. Высокий, светловолосый, весёлый. Даже неудача на Хвалыни не сумела умалить исходящую от него силу, лишь приглушила. Он посмеивался и похлопывал племянника по плечу. Мать. Ефандра говорила что-то наставительное, чуть нахмурив точёные брови – лицо матери часто принимало подобное выражение при общении с сыном – так она проявляла заботу. Вельда. Её князь видел во сне дольше остальных. Она улыбалась ему и, поманив рукой, убегала. Юный князь бросался за ней, бежал по залитым солнцем цветущим лугам. На миг его сердце тревожно учащало биение – он терял девушку из вида. Но Вельда вновь возникала, будто соткавшись из солнечных лучей, её смех звенел серебром, а синие очи сияли. Игорь ловил девушку за руку и притягивал к себе, стремясь коснуться нежных алых губ поцелуем.

И вдруг налетала чёрная с красным краем, как тлеющий пепел, туча. Сверкающие молнии рассекали воздух. Со свистом и жутким клёкотом вырывалась из тучи огненная стая. Раскаляя воздух, птицы неслись прямо на князя, на девушку. Игорь выхватывал меч, разил им во все стороны. И не мог уберечь Вельду. Она сгорала мгновенно, словно сухой лист. В этот миг князь просыпался от стона, с телесной и душевной болью, с тоскливой уверенностью в том, что, успей он поцеловать девушку, он остался бы рядом с ней среди ароматных цветов и шёлковых трав и не было бы никаких огненных птиц.

До появления тучи сон был прекрасен и светел, а явь приносила лишь боль и тьму. Князю не хотелось бороться, ничто, казалось ему, не держит его на этом свете. Он не способен был полюбить с прежним юношеским пылом и ещё менее склонен был верить, что кто-то любит в нём человека и мужа, а не раболепствует перед повелителем. Но тело заботами приближённых и усилиями лекаря-грека постепенно возвращалось к жизни. И в какой-то раз Игорь наконец уснул без сновидений, а пробуждение оказалось не таким мучительным.

Игорь прислушался к себе. Тело было тяжёлым от слабости. Ожоги ныли, но терпимо. И красные птицы впервые со дня огненной бойни в Суде не терзали мозг, не метались перед глазами. А значит, жар спал. Князь ощутил приятную прохладу, царившую внутри толстых каменных стен клетушки, в которой он находился. Келья – так её называли монахи.

– Княже, ты проснулся? Изволишь чего? – услышал Игорь знакомый голос своего стольника.

– Микула? Откуда ты взялся?

Челядинец сопровождал князя в походе. Во время боя в проливе ладья, на которой он был, шла в самом конце судовой рати.

– Прибыл намедни из стана у моря. Ходить за тобой. У нас ведь теперича гонцы туда-сюда ездят. Вот я и приехал с ними.

– Остальное войско… оно нашлось?

– Да. Ещё три дня назад. Я тамо и был. На морском берегу у речки Ривы. А третья часть твоей рати в заводи за Ероном стоит.

– Сын?.. – с тревогой спросил Игорь.

– Жив наш Олег Игоревич, здоров. Он ведь здесь нынче, ожидает, когда ты очнёшься, позовёшь. – Микула расплылся в улыбке. – Братец твой, Турдв Фастович, выжил. Ранен и хвор, но жив. Его тоже сюда свезли, как и прочих раненых. Княжич и спас дядьку.

– А Карень?

– Не сыскали. – Микула помотал головой.

– Сколько дней прошло после битвы?

– Четвёртый сегодня.

– Уже четвёртый… – пробормотал Игорь. – Сколько погибло людей, подсчитали?

– Давай-ка, княже, облегчимся, умоемся, поедим, выпьем настоя, и я позову боярина Любояра. У него и расспросишь всё про бранные дела, – будто обращаясь к малому дитю или немощному старцу, сказал Микула и принялся обихаживать князя. – Хотя сперва лечца надобно бы… Мину… Так его звать. Чтоб осмотрел. Дюже умел грек. Прямо как наш Евтихий… – И Микула принялся рассказывать про греческого лекаря, который, при всей своей молодости, был на диво учён и опытен. Обещал, что князю полегчает на четвёртый день. Так и случилось.

Микула, ранее не отличавшийся разговорчивостью – оттого Игорь и держал его при себе много лет, – на сей раз болтал без умолка. Видно, так проявлялись переживания челядинца о хозяине, несколько дней находившемся на грани жизни и смерти. А может, своей болтовнёй он пытался отвлечь князя от тяжких мыслей, от ощущения беспомощности. Потому как от расспросов о войске Микула уклонялся, зато с охотой делился впечатлениями о христианском храме, описывал внутреннее убранство и распорядок жизни монахов. Микула был сыном славянского воина и гречанки, пленённой в походе Олега. Этим обстоятельством объяснялось нынешнее столь горячее его любопытство.

За разговорами челядинец выполнил всё необходимое содейство, даже, осторожно стараясь не касаться перевязанных ожогов, поменял Игорю рубаху и расчесал волосы. Бороды, как выяснил князь, у него не было: часть её опалил жидкий огонь, а всё, что осталось, ему сбрили.

Игорь послушно похлебал куриного отвара, заел его сухарями, запил кислым красным напитком. Ему хотелось увидеть сына, но бранные дела не терпели отлагательств. Игорь велел позвать Любояра.

В стане, устроенном на берегу Греческого моря, находилась рать числом пятнадцать тысяч, в бухте за Иероном стояли четыре с половиной тысячи сурожан и варягов Свенельда, а здесь в монастыре и посёлке неподалёку разместилось ещё три тысячи. Четверть его воинов погибли в огне, но три четверти выжили. Войском руководил Свенельд.

– Казни за своеволие, княже. Я отважился речь, что таков твой приказ. – Любояр повинно склонил голову. – Требовалась железная рука и холодный рассудок, кои удержали бы разношёрстный люд под твоим стягом в единстве. Иначе разбежалось бы войско, рассеялось… Северные наёмники твоего сестрича Игоря Новгородского успели отличиться, – оправдывался Любояр, как будто Игорь имел возможность его укорить. Ныне князь и телесную нужду не мог справить без помощи, чего уж говорить о руководстве войском.

– Довольно виниться, Любояр, – оборвал Игорь. – Повествуй о делах насущных.

– Да, княже, – склонил голову Любояр. – Греческие корабли вернулись к Иерону. Но более они не могут причалить к тамошней пристани. Наша дружина намедни взяла крепость, разбив затворившийся там отряд. В Иероне и здесь, в монастыре, мы захватили коней. И ныне два десятка верховых ездит между частями нашего войска. На восточном берегу Суда греческого войска замечено не было. На западном же берегу стоит лёгкая конница из Македонии и Фракии. Сурожанам удалось пленить грека и вызнать число врага. По словам пленника, там семь тысяч верхоконных воев. Кроме того, имеется ещё и тысяча закованных в броню всадников – василевсовы тагмы37. Я и ранее тебе о том говорил, а полоняне из Иерона подтвердили.