Анна Влади – Ольга. Огонь и вещая кровь (страница 11)

Всё то время, пока Игорь боролся с хворью, Свенельд не навещал его. Воеводе было довольно дел в эти дни. И сейчас, посмотрев князю в лицо, он не сразу узнал Игоря. Князь исхудал, осунулся. Опалённая огнём борода была сбрита, ожоги на правой щеке и челюсти закрывал густой слой мази. А левая щека и лоб отливали влажной восковой бледностью. Трудно было поверить, что князь, следуя с войском из Киева в Царьград, целый месяц провёл на воздухе под лучами солнца. Морской огонь и лихорадка выжгли с лица Игоря краски и чувства, оставив лишь бледность на челе и муку в глазах – князь явно страдал от боли.

– Скажи мне, воевода, ты знал? – задал вопрос Игорь, после того как они обменялись приветствиями. Голос его слегка хрипел, но Свенельд распознал в нём знакомые оттенки гнева. – Ты знал, что так будет?! Знал про огонь?! – Игорь возвысил голос и поморщился от приступа боли. – Ты и те, кто был рядом с тобой, не пострадали…

Свенельд почувствовал, как вспыхнул в нём ответный гнев. Игорь забыл, что он не у себя в Киеве, а во враждебной греческой земле, беспомощный и израненный. Не время и не место было являть власть. Войско союзников Игоря стояло за несколько вёрст. При князе была лишь горстка ближней дружины. Монастырский двор заняли гридни, подвластные Свенельду, а на берегу у наволока стояли касоги и плесковичи – люди Ольги. Случись что, они тоже не вступятся за князя Киевского. Дружина Войгаста не просто так оказалась в бою позади ладейной рати Свенельда. «Коли воевода желает быть мне полезен, пусть позволит моему братаничу идти в рати ему во след», – промолвила Ольгу Фролафу на прощанье в день, когда оружник привёз ей весной дань. Тот же самый наказ княгиня, вероятно, дала и своему родичу.

Свенельд про себя усмехнулся. Умела Ольга, восхотев того, пользоваться расположением неравнодушных к ней мужей. Воспоминание о княгине остудило его гнев.

– Я знал про огонь, знал об огненосных трубах, – спокойно сказал Свенельд. – Но какая то мощь, я не знал… А если б и знал… Прятаться от битвы – не в моих правилах… Надобно выпить утоляющий боль настой, – добавил воевода, заметив, что князь сжал зубы и смежил веки.

– Не время дурманить разум зельем! – огрызнулся Игорь.

– Боль – плохая пособница разумных поступков.

– Что ты знаешь о боли! – рыкнул князь. – Всю жизнь я слушал песнь о щите на вратах Царьграда! Всю жизнь грезил повторить подвиг Вещего! И вот я пришёл на Суд почти с тысячей ладей и был разбит в первый же день… – Игорь вжался в спинку кресла и стиснул кулак перевязанной руки.

– У каждого своя боль. У Вещего была своя, – напомнил Свенельд. – И я терпел полтора десятка лет, ожидая дня мести. Жил ожиданием и ненавистью.

– Ты же достиг, чего желал. Наказал обидчика, – нетерпеливо возразил Игорь.

– Наказал. Вот только я не испытал ни радости, ни облегчения. Мой враг был столь измучен думами и годами, что едва ли не возблагодарил меня, когда я пришёл его убивать… – Свенельд замолчал и, чуть повременив, добавил: – Отступить в одной битве не значит проиграть всю войну.

– Погибни я – княгиня стала бы вдовой… – внезапно вымолвил князь, и в келье повисла звенящая тишина – эти слова поразили обоих. – Прямота за прямоту, – Игорь попытался усмехнуться, но вновь скривился от боли.

Воспалённые глаза князя глядели испытующе. Какого ответа он ждал? Желал ли, чтобы Свенельд опроверг сердечные притязания к княгине, переименовав прошлогодний донос на него в оговор? Или хотя бы покаялся, повинился? Для того было самое время. Князь, может, и не поверил бы, но ему стало бы легче поручить воеводе важное дело. И ведь Свенельд умел лгать, не напрягаясь. Но отчего-то сейчас его язык не поворачивался соврать, что бы там ни говорил Любояр о благоразумии. Такова ли была сила его чувств, что он не мог отречься от них? Или наступил тот самый миг истины, когда горькая откровенность, могущая низвергнуть, оказывается сильней приторной лжи, способной вознести?

– Зачем мне тогда было спасать тебя? – спросил Свенельд, отведя взгляд в сторону.

– Если бы я знал, не вёл бы с тобой речи… – Князь откинулся в кресле, утомлённо закрыл глаза. – Я мыслил доверить тебе войско ещё год назад, да ты сам отвратил меня от той мысли… Нынче выбор у меня невелик. Надобно продолжать войну, но я уже не смогу повести людей в бой…

И в своём незавидном положении Игорь пытался быть повелителем. Он не просил, он жаловал, оказывал честь, вслух, в лицо изъявляя сомнение: достоин ли ты, соискатель? А внутри – князь злился, ломал себя, смирял свою гордость, телесной мукой борол душевную, вручая власть над войском опальному воеводе.

Свенельд вдруг подумал, что князь сейчас ощущал досаду, подобную той, которую ощутил он сам, принимая службу новгородца. Конечно, величина его досады была смешна по сравнению с размахом чувств, обуревавших князя. Но не одному князю приходилось смиряться ныне – прежде и Свенельд переломил себя, решившись помочь князю побороться за жизнь.

– Война – моё ремесло. Им я всегда занимался с честью. Сделаю и на сей раз. И никакие былые споры не помешают, – просто сказал Свенельд.

– Собери к завтрему воевод. Я оглашу волю. И… – Князь помолчал. – Пообещай мне беречь сына.

– Обещаю, – Свенельд дотронулся до золотого витого браслета на запястье. – Но княжич не должен лезть на рожон. Будет опасно – сядет на ладью и уплывёт в Сурожскую Русь или в Киев, – добавил он жёстко.

– Я объясню, – князь кивнул. – Он – не дитя… И должен уметь вознести нужды державы над честолюбием… Как его отец и князь. Как и ты… полководец русского войска. – Игорь посмотрел тяжёлым взглядом исподлобья. – Принесёшь клятву на мече, когда будешь оружен. Теперь ступай…

Уходя, Свенельд услышал, как князь зовёт челядинца:

– Микула, живо подай мне бесовское зелье!

Вечером следующего дня в монастырь Архангела Михаила в Мокадионе съехались воеводы: смоленские, новгородские, сурожские, из Червонной Руси, касожский Гумзаг, племянник княгини Войгаст, варяги, руяне, норманны.

Прямо на монастырском дворе расставили принесённые из трапезной столы, развели костры, над которыми жарили овец и кабана, пойманного в лесах к востоку от Мокадиона. Из монастырских погребов принесли кувшины с вином. Место во главе стола занял князь. По правую руку от Игоря сидел княжич Олег, по левую – Свенельд.

Князь объявил свою волю. Война в Греческом царстве будет продолжаться. Восточный берег Боспора подлежит разорению до тех пор, пока василевс Роман не согласится подписать прежнее соглашение о безмытном торге и не выплатит виру. Начальствование войском Игорь вручил Свенельду. Княжич Олег назначался воеводой уцелевших частей киевской и черниговской дружин и становился лицом, которое будет изъявлять княжескую волю царьградскому двору.

Ни у кого из воевод решения князя удивления или несогласия не вызвали. Большинство ратных мужей знали Свенельда бывалым, умелым воином, лучше любого из них ведавшего греческую воинскую науку. А по Олегу и обсуждать было нечего – не мог молодой княжич, не имевший за плечами ни должного опыта, ни воинских удач, возглавить значимую брань, а вот представлять выгоды Русской державы наследнику князя было в самый раз.

За закрытыми дверями монастырской горенки, то бишь келейно, Игорем было строго наказано сыну: подписанию и заверению печатями грамот для василевса должно предшествовать непременное одобрение Любояра. Это решение Игорь не стал оглашать, чтоб уж вовсе не принижать значимость наследника, и так всем было понятно – без помощи сведущих советников княжичу не обойтись.

Раздав наказы и наставления, князь призвал отомстить грекам за пожжённых соратников. И лишь храмы святого Михаила трогать возбранил. После этого Игорь осушил кубок и покинул пиршество. Прямо в кресле гридни перенесли князя в келью. И там Игорь безропотно и даже с радостью выпил снотворное утоляющее боль питьё. Ему хотелось скорее забыться, не слышать хмельных криков и песен воинского братства, частью которого князь отныне перестал быть.

Пока зелье не подействовало, Игорь вспоминал лик Архистратига Михаила, увиденный им ныне в церкви. Он нарочно велел отнести себя туда перед пиром, дабы удостовериться в рассказах лекаря. Искусно выписанный воин Господень с золотыми крыльями за спиной и огненным мечом в руке, облачённый в царский греческий наряд, был ему, потомку Перуна, чужим. И всё же строгий взгляд архангела пробрал до мурашек. Дядька когда-то поверил, что христианский Бог-Отец, прародитель всего сущего, – тот же самый славянский Сварог. Может, и не столь уж отлична славянская вера от христианской? И помощники-ангелы, и святые, что блюдут разные поприща людской жизни – лечат, воюют, пособничают в ремесле, – столь похожи на языческих богов. Тот же архангел Михаил напоминает огненного Сварожича. Всё же не зря дядьку Олега прозвали Вещим – ему открывалось многое недоступное умам простых смертных…

С этими мыслями Игорь провалился в сон. Князь вновь увидел себя молодым. И вновь он миловался с Вельдой среди луговых трав и цветов. Она любила его так, как никогда не любила наяву. И никакие огненные птицы более не тревожили их…

Два дня спустя несколько русских ладей со всем добытым к сей поре греческим добром и ранеными воинами, самыми знатными из которых, кроме князя Киевского, были его брат Турдв, воевода Ивор, ладожанин Сибьёрн, отчалили от южного берега Греческого моря. Прежде раненые были перевезены на побережье в телегах. Отправлять их водным путём по Боспору побоялись: греческие корабли стояли в трёх с половиной верстах от монастыря.