Анна Влади – Ольга. Огонь и вещая кровь (страница 12)

Сурожане дали своих кормчих, чтобы те провели ладьи по нужному течению воды прямиком через море. От мыса за градом Амастрида, который однажды в былую пору уже изведал силу и ярость русской ладейной рати, до берегов Таврии, и потом через пролив в Сурожскую Русь. Князь намеревался отправиться в Киев оттуда. Идти вдоль болгарских берегов не позволяло размирье с болгарами, ещё не претворённое в явь, но уже прочно укоренившееся в уме князя.

Киев

Начало месяца серпня45 в Киеве выдалось жарким. Огласив последнее на сегодня судебное постановление, Ольга, ловя дуновение ветра, приподняла лицо. Листва на древнем дубе, вздымавшем ветви над крышей беседки, слабо шелестела, но в самой храмине, окружённой людьми, движения воздуха почти не ощущалось.

Откуда-то издали долетел шум перепалки. Визгливо звучали женские голоса, им грубо вторили мужские. Не отрываясь от прений, Ольга покосилась на сидящего справа Асмуда. Бывший десница понял без слов – поднялся, махнул рукой страже, призывая следовать за собой, и покинул беседку. Вернулся Асмуд быстро.

– Кияне во главе с Рожнетом, – шепнул он, чуть склонившись к княгине. – Говорить с тобой требуют. Гнать или пускать?

– Пусти.

Когда судилище закончилось, толпа, по большей части состоявшая из женщин, подростков и стариков, обступила беседку.

– Княгинюшка, челом тебе бьём! – обратился к Ольге один из полянских старейшин – почтенный старец по имени Рожнет. – Растолкуй, милая, – как нам дальше жить-быть?

– Говори яснее, Рожнет, – произнесла Ольга с лёгким нетерпением в голосе. Она догадывалась, о чём пойдёт речь, и не хотела долгих предисловий.

– Пора озимь сеять, а мужики с брани досель не пришли. А те, кто пришёл, хворые да увечные.

Десятки глаз вопрошающе уставились на Ольгу. Как теперь жить? Сей вопрос ныне тревожил многих. И не только о том, как справляться с полевой работой без мужского участия, желали узнать люди. Страшные слухи ходили по Киеву – о молниях небесных, поразивших русскую ладейную рать, о тяжёлой болезни князя, о гибели войска. Люди хотели знать правду.

Седмицу назад к днепровским пристаням причалил потрёпанный долгим путешествием десяток ладей с ранеными, среди которых был сам князь Киевский. И это после того, как в травене отчалило три сотни! Пришли ладьи с Сурожского46 моря. Через Донец и прочие реки добрались до Десны и, оставив Турдва в Чернигове, спустились в Днепр. Причалили не на Почайне, а в Вышгороде – чтобы не на виду у киевского люда, а тайком.

Получив весть о возвращении князя, Ольга приехала в свой град встречать супруга. Предчувствуя беду – она уже знала и о числе ладей, и о хворости Игоря, – Ольга была сама не своя от волнения. А увидев князя, едва удержалась, чтобы не ахнуть. Игорь исхудал, как-то усох, резче обозначились морщины у глаз и в носогубье. Ходил он, опираясь на костыли. Шрамов у князя на лице видно не было – за время путешествия у Игоря успела отрасти борода. О том, что супруг был обожжён, Ольга узнала позже. Тогда она отметила лишь нездоровую красноту его лица – вроде бы загар, но неровный, пятнами. Более всего её поразил взгляд Игоря – мрачный и какой-то безумный.

Ольга тогда не ахнула, не прижала ладонь ко рту, закусила задрожавшие губы, приветствовала супруга, сказав, что главное ныне – он вернулся живым. Но что-то, верно, мелькнуло в её глазах. Страх, жалость, разочарование? Она успела представить, чем грозит неудача князя и будущему державы, и лично ей. Игорь заметил её смятение – видно, и ждал от неё чего-то подобного. Глаза его сверкнули гневом, и она подумала, что стоило бы ей пасть на грудь супруга и залиться слезами. Пусть бы Игорь явил раздражение этой явной бабьей повадкой. Пусть. Казаться слабой женой, а не разумной княгиней было бы для неё в тот миг самым мудрым выбором. Но она не смогла, а потом стало поздно.

Князь с трудом вынес приветственные встречи, пир, совет ближней дружины, на котором решили, что не стоит ему являться на люди, пока все не свыкнутся с тем, что случилось. По мысли Асмуда с Ивором, следовало повсеместно обнародовать сказ про смертельный огонь, поразивший князя, дабы оправдать его отсутствие на людях. Игорь со всем согласился, удалился в свои покои. Он и видеть-то никого не хотел, а уж тем более заниматься княжескими делами.

И Ольга продолжила единоличное правление. Все дни проводила она в заботах, успокаивала. И чужих, и родных. Объясняла любопытствующим про раны и хворь князя, про смертельный огонь, про то, что большая дружина осталась воевать с греками. А вернувшиеся гридни с готовностью говорили о том же…

Ольга посмотрела поверх голов собравшихся куда-то вдаль и спокойно сказала:

– Как жить? Да так же, как и прежде жили.

– А кому нынче пахать, боронить, сеять?

– И молодому, и старому, и хворому, и жёнам… Всем, кто остался.

– Да и где ж такое видано? Чтобы бабы пахали! – возмутились из толпы.

– Сеять жито не пристало жёнкам! – ответил Рожнет. – Пращуры наши завещали то дело мужам! Не уродятся хлеба. Токмо зря животы надорвём!

– Чего вы от меня хотите? – вздохнула Ольга. – Я вам дело советую, а вы от меня чуда требуете. Пахать жёнам не пристало – сама о том знаю. Но я ведь не перенесу вам мужей из Греческого царства на волшебном покрывале. Потому и говорю – надобно самим справляться, иначе вовсе без жита останемся.

– Долго мир стоял в Киевской державе, – поддержал Асмуд. – Изнежился люд без трудностей. Но ныне времена изменились, и нам надобно меняться.

– Бают, и вовсе не вернётся никто! – всхлипнула одна из жён. – Всех молниями греческими пожгло!

– Так и на весеннюю страду без кормильцев останемся…

– Скажи, княгиня, ждать ли нам? Или уж нет?

Коли б она сама о том знала… По словам Ивора, русские дружины должны были покинуть греческую землю до подхода восточной рати василевса, через месяц-полтора после начала войны с греками. Но вестей о возвращении войска в Сурожскую Русь до сих пор не было. Денно и нощно Ольга думала о том, что случится, если войско не придёт. И не весенняя страда занимала её – далеко не все мужики ушли на войну, смерды, оставшиеся в вервях47, подсобят семьям без кормильцев. Уж как-нибудь справятся. А она велит присмотреть.

О другом печалилось сердце. Если княжич Олег сложит голову на греческих берегах, её Святослав станет единственным наследником русской земли – но вот только что останется от той земли? Недовольство людское, тлеющее ныне углями, полыхнёт не слабее, чем ладейный огонь. Степняки оживятся. Да и прочие искатели выгод слетятся на Киев, как вороньё на смертельно раненного зверя. Те же червонные князья. Или Володислав Смоленский. Выстоять ли против них?

И ведь ей тоже было о ком тревожиться не как княгине, а как женщине. Что будет с Войгастом? Её племянник ещё так молод, даже семьёй не успел обзавестись. Вернётся ли? А Желан… Неужто найдёт свою смерть? Из-за неё, Ольги… И не знать ей больше хлопот из-за влюблённого в неё черноглазого безумца. А тот, другой, от кого хлопот не меньше? Неужели и он может не вернуться? Но нет. Нет. В то, что Свенельд погибнет, не верилось. С его-то чутьем хищника и звериной силой. Он точно вернётся и людей с собой приведёт.

– Ждать, конечно, ждать, – уверенно ответила княгиня. – Вернутся не все – то ведь брань. Но те, кто вернутся, придут с прибытком. Наше терпение и надежда окупятся сторицей.

– А что с князем? Как его здравие? – полюбопытствовал Рожнет. – Который день кряду не видать. Бают всякое…

Ольга искоса посмотрела на Асмуда. Бывший десница подавил вздох и потупил взгляд. Седмицу назад он сам посоветовал князю не выходить на люди. Вот Игорь глаз и не казал. Князь теперь иным был занят. Пил. Каждый день. Порой до бесчувствия. Заливал свою неудачу хмелем, глушил телесную и душевную муку зельем, привезённым от греков.

Игорь добрался домой от греков очень быстро. За полтора месяца. Нигде не передыхал и не гостил подолгу, даже у Гудти в Донской Русии. Наверное, ему было трудно раз за разом рассказывать о своём поражении. А княжеское достоинство требовало сохранять лицо. Игорь держался, крепился, но в Киеве силы его оставили.

Сейчас он не хотел ничего. Даже супружеских ласк. И глядел на Ольгу волком, будто она была виновата в его неудаче. А Ольга объяснялась с людьми, успокаивала, оправдывала супруга. Теперь ей приходилось сохранять лицо, не позволяя омрачить чело и тенью сомнения, не допустить во взор намёка на безнадёжность…

Ольга вздохнула, чуть улыбнулась и сказала со всей безмятежностью, на которую только была способна:

– Князь в бою был тяжко ранен. Ещё хворает. Но боги милостивы, а дома и стены лечат. Князь поправится, и всё наладится.

6. Посол

Западный берег Боспора, залив Сосфенион

Ночь перед рассветом была совершенно черна. Луну и яркие южные звёзды затянуло тучами. Дозорные на башнях западного побережья Боспора всматривались в мрак над морем, но сколько ни таращили глаза – не видели ничего опасного. И не слышали ничего, кроме шума мерно набегавшей на берег волны. Душная, безветренная, пасмурная ночь марила и убаюкивала.

А между тем в залив Сосфенион48, узкую, закрытую со всех сторон бухту, входили остроносые ладьи. Вёсла на них были обмотаны тряпьём против скрипа и не издавали ни единого плеска – гребцы вынимали их из воды бережно, будто хрупкое стекло. От ладьи к ладье тянулись верёвки, связывая их воедино, чтобы никому не потеряться в непроглядной тьме. Кроме гребцов на каждом борту находилось двадцать воинов. Передовую ладью вёл тот, кто обладал зрением ночного хищника. Он-то и увидел близкий берег, шёпотом велел оповестить о том остальных.