Анна Влади – Ольга. Хазарская западня (страница 9)

– Христос делал это не ради корысти и честолюбия, не от жажды признания в нём нового бога. Если ты, княгиня, читала внимательно, то должна была заметить, что Христос просил не называть его имени, не равнять его с богом. Он исцелял из любви, из сострадания, не брезгуя прикоснуться ни к прокажённым, ни к расслабленным. И разве ж это малое чудо – вылечить человеческое тело и душу? Ты прочитала про женщину, много лет истекавшую кровью? – Григорий посмотрел на Ольгу и, увидев её утвердительный кивок, продолжал: – Что ты думаешь об этом? В чём отличие сего исцеления от прочих?

– Она не просила Христа лечить её, в противоположность другим страждущим. Но всё же исцелилась, лишь коснувшись его.

– Ты права. А что же помогло ей исцелиться?

– Христос сказал, что исцелила вера. Он знал, что она верит в его силу, и его сила помогла? Так?

– Так. Но не только это. Одним из грехов, согласно христианской вере, является уныние. Уныние означает отсутствие веры, неимение надежды. Другой случай исцеления – когда ложе с больным четверо его близких людей спустили через крышу дома, где Иисус принимал страждущих. Помнишь?

– Я удивилась, что последователи Христа не менее нахальны, чем иные язычники, в своём стремлении достичь желаемого, – с улыбкой сказала Ольга.

– Христос не считает это нахальством. Некоторые говорят, что этот расслабленный получил исцеление только потому, что принесшие его имели веру. Но это не так. И больные бывают так малодушны и своенравны, что часто и на постели отвергают пособия лекаря и решаются скорее переносить страдания от болезней, чем терпеть неприятность от этих пособий. А этот согласился и выйти из дому, и быть вынесенным на площадь, и показаться множеству присутствовавших. Больные иногда решаются скорее умереть, нежели открыть свое несчастье. А этот больной поступил не так. Видя зрелище31 переполненным, вход заключённым, пристань заграждённою, согласился быть спущенным чрез кровлю. Так изобретательно сильное желание; так благоуспешна любовь.

Григорий замолчал, переводя дыхание и давая возможность Ольге осмыслить сказанное. На сей раз он остановился у столика, на который Руса поставила кувшин с греческим шипцом. Ольге вдруг бросилось в глаза то, как явно яркие цветы подчеркнули скупость красок внешности пресвитера – бледность его лица, тёмные волосы, чёрные брови. Григорий будто был начертан чёрными чернилами на светлом листе харатьи. Чёткими, немного угловатыми линиями. Рисунок высоких скул и разрез глаз выдавали в нём восточную, болгарскую кровь, но жёсткости, присущей некоторым представителям степных народов, в пресвитере не было. Вероятно, из-за несколько грустного выражения его глаз. А когда Григорий говорил столь вдохновенно, как сейчас, и его лицо озарялось внутренним светом, пресвитера вполне можно было бы назвать красивым мужчиной. Только вот мысли о чём-то телесном, мирском в его отношении казались полной нелепицей.

– Подлинно, «ищущий находит, и стучащему отворят», – продолжил речь Григорий. – Когда больной был спущен и поднесён, то Христос сказал ему: «Чадо! Прощаются тебе грехи твои». Услышав это, больной не выразил неудовольствия, не возроптал, не спросил у Лекаря: «Что это? Я пришел исцелиться от одной болезни, а ты исцеляешь меня от другой?» Ничего такого он не сказал и не подумал, но ожидал, предоставив Лекарю принять путь к врачеванию, какой ему угодно32.

– Христос вознаградил его за терпение и упорство в достижении желаемого, – промолвила Ольга неуверенно.

– Терпение, упорство в сочетании со смиренным принятием тягот своего пути. Так толковал сей описанный случай один из величайших учителей и святителей – Иоанн Златоуст.

– Эта мысль понятна мне и близка, пресвитер.

– Я знал, что тебе понравится подобное толкование…

Дверь Князева Приказа отворилась, и вошёл Виток. Тиун замер на пороге, ожидая, когда княгиня обратит на него внимание. Ольга поняла, что он явился с каким-то важным сообщением, иначе бы не стал тревожить её.

– Что случилось, Виток?

– Княгиня, приехал посланник от воеводы Свенельда, княжич из Ладоги.

– Сибьёрн?

– Да.

– Я сказал ему, что князя в тереме нет, а ты занята, но княжич шибко просил говорить с тобой. Я не смог отказать нарочитому33 отроку…

– Воевода тоже приехал в Киев?

– Да.

Ольга посмотрела на Григория. Кажется, пресвитер с удовольствием вдыхал аромат цветов. Руса старалась не зря.

– Княгиня, ты занята, я оставлю тебя…

– Мы не договорили…

– Самое важное я успел тебе сказать, и ты верно меня поняла. Ты можешь позвать меня в любой час, когда тебе будет удобно…

– Благодарю, Григорий.

Когда пресвитер откланялся и покинул Князев Приказ, пред Ольгой предстал Сибьёрн. Сын ладожского конунга являл полную противоположность предыдущему посетителю: стремительный, горячий, шумный. «Само воплощение дерзкого язычника», – насмешливо подумала Ольга.

– Будь здрава, княгиня. Воевода Свенельд приехал в Киев, как ему и было велено. Он послал меня узнать, когда князь Киевский сможет принять его.

– Здравствуй, Сибьёрн. На твой вопрос ответит лишь сам князь. А Виток ведь сказал тебе – князя нет. Он обещался приехать к полуденному снеданию, но тебе придётся ждать.

– Я подожду, – Сибьёрн вдруг покраснел, а Ольга про себя улыбнулась. Свенельд мог бы послать простого гридня, но явился ладожский наследник. И неспроста.

– Ты, верно, желал в княжеском тереме увидеть не одного лишь князя?

– Да, княгиня, – ответил Сибьёрн смущённо и покраснел сильней.

Ладожский наследник внешне был истинным северянином. Высоким, крепким, со светлыми, рыжеватого оттенка волосами и бровями и белой кожей, легко вспыхивающей румянцем.

– Руса, – Ольга посмотрела на ключницу. – Отыщи мою сестрицу. Скажи, что к ней приехал гость. Пусть подойдёт сюда.

Когда Руса вышла, Ольга сочла нужным уточнить:

– Прогуляетесь по саду. За пределы княжеских хором я выходить вам запрещаю. Ты понял?

– Понял, – Сибьёрн торопливо кивнул. – Княгиня, я бы хотел поговорить и с тобой…

– Говори же.

– Я отправил человека в Ладогу, к отцу, просить его позволения на брак с твоей сестрой. Я уверен, он позволит. Ты же не против?

– Не против. Однако у моей сестры тоже есть отец, и тебе надлежит спросить и у него. Я думаю, что и он не откажет столь знатному и видному молодцу. – Ольга усмехнулась, а Сибьёрн сделался совершенно малиновым, вплоть до кончиков ушей. – Но за пределы княжеских хором я всё же выходить вам воспрещаю. Ты понял, Сибьёрн?

– Понял.

– А пока моя сестрица прихорашивается, расскажи-ка мне, как обстоят дела с уличами и как там воевода. Готов к свадьбе?

В гриднице, расположенной во дворе дома Свенельда в Киеве, шумела хмельная пирушка-молодечник.34 Навечерье свадьбы воеводы со смоленской княжной собрало за столом бравых мужей. Кроме гридней, прибывших со Свенельдом из Родня, на застолье присутствовали люди из дружины князя – те, кто прошлой осенью ходил с воеводой в полюдье, – и касоги: Истр и Гумзаг с приближёнными соратниками.

Как водится – пили неумеренно, беспрестанно оглашая здравицы жениху и невесте. В перерывах между питьём и снеданием – пели. Сибьёрн подыгрывал на харпе35, музыкальном орудии, привезённом из Ладоги. Двое княжеских гридней гудели на смыке36 и жалейке. Сотники дружины Свенельда – Асвер и Кудряш – добровольно исполняли обязанности дружек жениха: славили удаль и храбрость воеводы, развлекали собравшихся байками. Толмач старательно переводил сказы касогам, гости увлечённо внимали рассказчикам.

– Иной раз мы по-волчьи так выводили складно – нам сами серые подпевали, – вдохновенно повествовал Кудряш, вспоминая полюдье дружины Свенельда, когда гридни рядились в личины волкодлаков-оборотней. – То мы песнь затянем, то они… Мы замолчим, они тянут… Мы воем, они умолкают. Будто слушают…

– Было дело, – воодушевлённо подтвердил Асвер. – А раз такой случай произошёл. Уличи затворились в Чигрени. То град на Тесмени, с башнями и частоколом. Платить дань чигренцы отказались. Лучников на стены выставили. Князь ихний, значится, заявляет, что, мол, у них у самих оборотни имеются. Коли сдюжит наш волкодлак ихнего – тогда отворят ворота, а нет – так и нет нам дани. Воевода согласился. Мы гадали, что ж за нелюдь явится. И вот из ворот вышел верзила. Дюже борз. Мех на плечах, морда разрисована. Чисто навий. И вдруг как завоет-зарычит энтак по-звериному и в пляс пустился. Покажь, Рябой, как скакал.

Здоровенный, угрюмого вида детина поднялся с лавки и вышел в середину между столами, потоптался на месте, потряс руками. Размявшись, выбросил перед собой одну ногу, опустил её и тут же на смену ей – другую. Поочерёдно выбрасывая ноги, Рябой стал кружиться вокруг своей оси, склоняясь станом навстречу вытянутым ногам и норовя хлопнуть в ладоши под коленями. Сибьёрн взял харпу, коснулся струн, гудец поднёс к губам жалейку. Уперев кулаки в бёдра, Рябой запрыгал враскоряку. Его лицо с расплющенным от полученного когда-то удара носом оставалось невозмутимо-хмурым и в сочетании с дикими, корявыми движениями выглядело уморительно. Зрители на лавках посмеивались. Веселья подбавил Кудряш: покинул своё место за столом и принялся ходить вокруг Рябого девичьей павьей выступкой, вытянув руку, будто сжимал в пальцах плат-утиралку. Он умильно изломил брови и придал взгляду вдохновенной отрешённости, подражая выражению лиц танцующих девушек. Гридни загоготали. И не смогли усидеть на месте. Один за другим парни вскакивали с лавки, выходили в середину и, желая изобразить нечто этакое, задорно-глумливое, выдавали коленца кто во что горазд. Месили ногами гусиный шаг, шли вприсядку, грохаясь оземь, ужами извивались на полу. Касоги вставали на острые носки сапог и совершали зрелищные подпрыжки. Пол гридницы содрогался, кружки и миски ходуном ходили на столах. Сибьёрн исступлённо терзал струны, стараясь играть громче и быстрей, гудец неистово дул в жалейку, третий игрец бешено водил лучцом37 по смыку.