Анна Вислоух – Зорка Венера (страница 5)
В папке были те самые воспоминания её матери, жившей и работавшей в середине прошлого века на Западной Украине, те, что Аня тайком записывала в тетрадь, боясь забыть… И копии некоторых документов, найденных в сети и в архивах.
Анна Петровна часто ездила в Киев к двоюродным сёстрам, они крепко дружили, ещё с детства, собираясь летом у бабушки, матери отца, в селе на Украине. Маминых родителей не было в живых, подробностей их смерти Аня тогда не знала, мама отвечала просто: болели, умерли рано. Отец с фронта вернулся раненый, мама надорвалась на работе в тылу во время войны. Ане этих сведений было достаточно. Но оказалось, что всё было намного хуже. Настолько хуже, что Аня, узнав правду, не сразу в это поверила. Только много позже она поняла, что это не выдумки.
Когда рано утром 24 февраля Анна Петровна увидела сообщение в сетях о начале СВО, в ленте появились слова «обстрел, бомбёжка», у неё сначала перехватило дыхание, сердце замолотило где-то у горла, пытаясь выпрыгнуть наружу, а потом началась истерика. Она металась по своей квартире, хватала зачем-то какие-то вещи, пробовала звонить в Киев сёстрам, приговаривая: «Это всё ненадолго, это всё быстро закончится, этого просто не может быть. Не должно быть… Как же так!» Дозвониться не получилось. Сидела, тупо глядя сквозь застилавшие глаза слёзы на экран телефона, и не видела, что пишут информагентства, с пулемётной скоростью менявшие новости в ленте.
Прошло три недели, как началась СВО, ей никто не звонил, и она сама не связывалась с родными. Не знала, что им говорить, – признавалась сама себе. Во «Вконтакте» у Анны Петровны была в друзьях её внучатая племянница Настя. Внучка умершего двоюродного брата, жившего в Киеве. И Настя ничего не писала, ни о чём не спрашивала всё это время.
И вдруг Анна Петровна увидела во «ВКонтакте» сообщение от Насти. Обрадовалась. Та, не поздоровавшись, задавала вопрос, в котором уже изначально чувствовалось её отношение к происходящему. «Ну и что вы обо всём этом думаете?»
Анна Петровна постаралась вежливо, но твердо обозначить свою позицию. Набрала в мессенджере: «Настя, ваш президент повёл себя безобразно, он не выполнил ни одного предвыборного обещания, он не просто не остановил обстрелы донбасских городов, а увеличил их. А ведь громко заявлял во время своей предвыборной кампании, что для него главное – жизни людей, что он будет договариваться хоть с чёртом лысым, но не допустит войны. Убедительно так говорил, я поверила. И не только я, получается. Вы все ему поверили. А что на деле? Не просто всех обманул, так ещё и недоговороспособным оказался, если тебе известно это слово».
Настя пошла в наступление, бросила пару резких обвинений и прислала какое-то видео, слепленное из кусков: искажённое лицо российского президента, горящие дома, взрывы, раненые люди… Анна Петровна усмехнулась, ответила: «Ну надо же, увидели. А что ж вы восемь лет не замечали, как ваши вояки убивали людей в собственной стране?!» Отправила ей ссылку на передачу известного режиссёра, в которой он на протяжении всех этих лет разоблачал нацистскую сущность киевского режима. На что получила ответ: «Зачем нам бомбить Донецк?! Это же наш город!»
Так Анна Петровна узнала, что Донецк и Луганск бомбила Россия. И беженцев убивала. А беженцы из восточных регионов бегут только на Западную Украину, несмотря на то что там им не рады и там они «ватники», «колорады», «террористы» и «сепары». Толпы людей, ринувшихся в Россию, – это фейк, российская пропаганда. Разорванные на части тела детей и взрослых – постановочные кадры. А на самом деле жители областей Украины, освобождённых от русских, радостно встречают своих освободителей. Наёмников из Европы и Америки придумали российские СМИ.
Анна Петровна не выдержала. «Настя, стоп! Вы там что, действительно не понимаете, что у вас нацисты у власти?! Что все эти годы страну готовили к тому, чтобы пустить её под нож, только бы с её помощью уничтожить Россию?! О какой независимости вы все говорите? Украина насквозь пропитана лицемерием и страхом! Да откройте глаза, наконец! Вас используют, а потом выкинут, как разодранную тряпку. Тогда, может, и поймёте, да только поздно будет!»
Ответ пришёл незамедлительно: «Никакого нацизма у нас нет. Факельные шествия с портретами Бандеры? Ачотакова, он боролся за свободу Украины!»
«Настя, девочка моя, опомнись! За какую свободу?! Откройте историю, написанную не политическими конъюнктурщиками, а адекватными историками! Да казаки ваши всю жизнь жили по принципу “моя хата с краю”. И не одно столетие. Все эти казацкие восстания против Речи Посполитой – это не стремление к свободе и независимости. Казаки вовсе не хотели освобождения Малороссии из-под власти короля и шляхты: просто они сами хотели стать шляхтой. Государство Польша запорожцев полностью устраивало – не устраивало их только собственное место в нём. Они требовали увеличить реестр и признать за ними шляхетские права».
«Вы всё врёте сейчас! И я не ваша девочка! Россия – кровожадный агрессор и злобный террорист. А в украинских учебниках написана вся правда. Россия терзала весь мир и мешала жить нормальным людям. И вообще, человек произошёл не от обезьяны, а от украинцев, а Россия пользуется плодами украинской цивилизации. И русский язык – это искорёженный украинский в смеси с татарским. И да, Украина выиграла все войны, всегда побеждала Россию и…»
Анна Петровна смотрела на строчки в мессенджере, и они расплывались у неё перед глазами. Она понимала, что писать ещё что-то, объяснять этой двадцатилетней девочке абсолютно бесполезно. Годы зомбирования сделали своё дело. Она тяжело вздохнула, хотела было написать в ответ, что она жалеет их всех, настолько замороченных многолетней целенаправленной пропагандой, что отличать чёрное от белого, доброе от злого они теперь не в состоянии. Но не стала. Поняла, что здесь она уже ей ничем не поможет.
Горечь затопила её сердце. Она то вскипала ненавистью к тем, кто довёл соседнюю страну и людей до расчеловечивания, то застывала ледяной крошкой опустошения и непонимания.
***
– Аня, пошли, они приехали! – В дверь её кабинета заглянула сотрудница.
Анна Петровна подняла голову от бумаг, над которыми корпела уже битый час, составляя отчёт для епархии по приюту. Она отложила в сторону исписанные страницы, встала, зачем-то поправила волосы. Руки дрожали, она это отметила как-то вскользь. И вышла, осторожно прикрыв дверь.
Во двор приюта въезжал автобус. За ним другой. В окнах она увидела лица людей, которые напряжённо всматривались в группу стоящих на крыльце сотрудников. Никто не улыбался. Даже дети. Они прилипли к стеклу и молча смотрели, не издавая ни звука. Привыкли, так же бесстрастно констатировала Анна Петровна.
Первый автобус затормозил у крыльца. Двери открылись. Но никто не выходил. Директор приюта Анатолий Васильевич запрыгнул на подножку, прошёл внутрь. Люди сидели и чего-то ждали.
– Здравствуйте! – произнёс он, пожалуй, излишне бодрым голосом. – Добро пожаловать в Россию, в наш чудесный старинный город Воронеж, где вы, я уверен…
Он не договорил. Страшно закричала, забилась женщина в первом ряду. Сидевший рядом с ней подросток пытался её удержать, обнимал, что-то шепча на ухо.
– Катя. Прекрати! – вдруг прозвучал откуда-то с задних рядов твёрдый голос.
И женщина действительно замолчала, как-то сникла и только тихо всхлипывала. Мальчик помог ей подняться. Закинул за спину свой рюкзачок и повёл к выходу. Анатолий Васильевич попятился, уступая им дорогу, спрыгнул на землю, протянул руку, чтобы помочь женщине выйти. И замер, будто его пригвоздили к месту. Одна сторона лица женщины была обожжена, из-под косынки выбивались абсолютно белые волосы. Одета в домашний халат. И в тапочках.
Люди стали потихоньку выходить, из второго автобуса тоже. Оттуда выгрузилось целое цыганское семейство со всем домашним скарбом. Из большого ящика донеслось… кудахтанье.
– А это у вас что? – спросила изумлённая Анна Петровна.
– Как что? Куры наши. Утки, вот. Спасли. Успели! – гордо ответил пожилой, когда-то черноволосый смуглый мужчина в странных шароварах, как из театрального реквизита. – Ну не бросать же живую тварь было, а, драгоценная?!
Анна Петровна не нашлась, что ответить, и только беспомощно посмотрела на директора. Тот махнул рукой, мол, потом разберёмся, пусть выгружаются.
Женщины-сотрудницы тайком утирали глаза, глядя на эту разношёрстную, в прямом смысле, толпу. Последней из автобуса вышла худенькая девочка в огромном мужском пиджаке чуть не до полу. Она прижимала к груди футляр от скрипки.
Анну Петровну кто-то будто толкнул, она подошла к девочке, обняла за плечи.
– А твои вещи где?
– Здесь. – Девочка показала футляр. – Там… скрипка. И дневник. Был…
– Потеряла?
– Нет. Подарила. Ангелу…
«Посттравматическое расстройство», – подумала Анна Петровна.
– А ты с кем? Есть у тебя родные? – Девочка помотала головой и закрыла глаза. По её щеке покатилась одинокая слезинка. Анна Петровна прижала девочку к себе. Осторожно отвела от лица прядку волос, которая издалека показалась ей просто светлой. Прядка была седой.
– Как тебя зовут?
– Аня.
***
Поселили беженцев на третьем этаже. Через несколько дней к Анне Петровне подошёл один из приехавших цыган, сказал, что зовут его Сергей. Он долго мялся, словно не решаясь что-то попросить. И всё же выдал: