Анна Вислоух – Зорка Венера (страница 7)

И кстати, её мама снова в больнице, ей же наверняка нужна помощь. Вот балда она, не догадалась, Машка какая-то хмурая ходит, но это ж она, похоже, от прошлой ссоры не отошла. Может, ещё дуется на неё. Ну вот и будет повод помириться окончательно.

Кира тихо выскользнула в коридор. Хорошо, что квартира большая, никто и не услышит, мама со Степаном спят, только богатырский храп отчима раздаётся. Кира вызвала такси и радостно плюхнулась на сиденье. Сюрприз, Маша!

Она давила на кнопку звонка в квартире Маши уже несколько минут. Сейчас соседи начнут выглядывать, в полицию позвонят. Кира стукнула в дверь ногой.

– Машка, открой! Ну ты же дома и уже проснулась сто раз! Дело есть!

Прошла ещё пара минут, когда Кира услышала в коридоре какой-то шорох. Дверь скрипнула, приотворилась. На пороге стояла сонная Маша в наспех накинутом халате.

– Ты одурела? Я сплю давно…

Кира отодвинула подругу, прошла в коридор.

– Ну не могла я ждать до утра! Мне сейчас какой-то идиот такое прислал! Я тебе покажу, обхохочешься!

Кира вытащила телефон, стала пролистывать сообщения. И тут боковым зрением она увидела обувь, аккуратно стоявшую под вешалкой. Эти красные кроссовки она очень хорошо знала. Их нельзя было спутать ни с какими другими. Да и размер. 45-й. Она опустила телефон.

– И давно ты носишь такой размер, а, Маш? – Она с размаху пнула кроссовки, и они с грохотом ударились о стену.

Маша поморщилась. Лицо её окаменело, подбородок на глазах заострился, она судорожно облизала губы, прислонилась к стене.

– Только не устраивай здесь истерику, от соседей потом выслушивать… Тёма, выйди, придурок, кроссы свои нужно было в шкаф ставить.

Дверь в комнату приоткрылась. В коридор вышел Артём. Лохматый, в одних трусах.

– Кирюш, ты не так поняла… ты не думай, просто ей так плохо было… А я…

– А ты пришёл её утешить и поэтому ходишь здесь в неглиже… Ну да, мы же друзья. – Кира провела пальцем по полке в коридоре. Пыль. Она нарисовала на тёмной поверхности сердечко, добавила вульгарную стрелку и ещё более вульгарное Love. Всё это время в коридоре стояла вязкая тишина.

На Машу она так и не посмотрела. Была у неё такая особенность: когда между ней и другим человеком проскакивала чёрная кошка, она не могла смотреть ему в глаза, даже если была не виновата. А тут… Не кошка, целый бегемот прошлёпал, грязный, прямо из болота, и всех своей грязью забрызгал.

Кира хотела только одного – побыстрее отсюда уйти. Она повернулась, взялась за ручку двери.

– Нет, постой! – сзади зазвенел готовый сорваться на крик голос Маши. – Куда же ты? Сбежать хочешь? А ты всё же послушай! Я вот что тебе скажу, дорогая подруга. Ты на Артёма как на красивый аксессуар смотришь. Ты вообще на всё так смотришь, как будто ждёшь идеального: условий, отношений, комфорта. Ты же считаешь, что тебе стоит только поманить, и все за тобой ринутся. Для тебя нет преград. Если ты что-то задумала, всё, стройся, а ты во главе с флагом! Как тогда в школе… А я до сих пор думаю: зачем мы все, дураки, за тобой как бараны поплелись? Ты просто упивалась своей значимостью. А мне тогда стало страшно. Я поняла, что люди для тебя – расходный материал. И меня в такой же расход пустишь, не задумаешься. А я выбилась из-под твоего контроля. Поэтому для тебя это шок, что Тёма со мной. Да? Да, поэтому! – Маша уже кричала. – Ты бы в жизни такое не могла представить, что он будет со мной, я же недостаточно, по-твоему, идеальна для этого! Я же всегда была твоей тенью. А тут тень взбунтовалась, представляешь? А ему со мной хорошо! Да, Тёмыч, скажи хоть ты ей, что ты стоишь как столб?!

Так и не произнёсший ни слова Артём только махнул рукой и вернулся в комнату.

– Ну тогда я скажу. Ему со мной спокойно. А тебя он боится! Прими это как данность. И подумай о том, что я тебе тут… высказала. Это полезно, поверь.

Кира молча выслушала Машу, вышла из квартиры и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Всё, что она знала с детства, всё, чему доверяла, крошилось в её пальцах, как сухое печенье. Это была другая реальность, к которой она как-то не успела подготовиться. Не, ну а что, собственно, изменилось?

Ничего, по большому счёту. И на белом свете, и в её душе. Просто в ней испортилась какая-то плата, сгорела. Или отошёл какой-то контакт. И она не знала, как это можно починить и вообще – можно ли.

***

Кира сидела на старой сломанной карусели, про которую все забыли и не увезли на свалку во время реконструкции парка Танаис. Она стояла за кустами жимолости, и там они часто прятались с Машкой и шушукались о своём, тайном. Ждала Машу. Она очень хотела с ней поговорить, просто по-дружески. По-бабьи, в конце концов. Они же подруги, сто лет вместе.

Когда порвалась эта прочная, как им верилось, нить, что их связывала? Почему она этого не заметила, не поняла… И Машка… Неужели ей пофиг на все эти годы, ради чего она всё это затеяла? Сейчас она придёт, они поговорят, и выяснится, что это шутка такая, прикол, ну поплачут вместе, а потом посмеются. И Машка снова…

Кира вспомнила, как в детстве разбила мамину любимую вазу и, чтобы мама не ругалась, пыталась склеить её куски. Склеила. Но так криво и косо, что лучше бы и совсем этого не делала. В результате получила двойной нагоняй: вазу можно было бы отдать в руки доброго доктора Айболита, местного умельца дядь Васи, который собрал бы её так, что и швы никто не заметил. А кто склеит их треснувшую дружбу, где этот умелец?

Они с Машей дружили с первого класса. Кира сразу выхватила взглядом из шумной толпы первачков очень худенькую маленькую девочку с коротко стриженной, почти под ноль, головой. Мальчишки сразу её окружили и стали вопить: «Лысая, лысая!» Кира, отстаивавшая справедливость чуть ли не с пелёнок, а ещё лупившая всех, кто кричал ей «Рыжая!», молча взяла девочку за руку, повела в класс.

Когда учительница стала рассаживать их по партам и назвала фамилию мальчика, будущего Кириного соседа, та встала и громко, чётко произнесла: «Со мной будет сидеть Маша Агеева!» Учительница хотела было одёрнуть дерзкую девицу с рыжеватыми косицами, как у Пеппи Длинный чулок, но глянула на неё, смешалась и кивнула. Так они и просидели за одной партой все одиннадцать лет.

Конечно, Кира спросила подружку, что у неё с волосами. На что та коротко ответила: «Болела…» Но Кира уже знала про детей, у которых после болезни выпадали волосы. Бабушка была волонтёром в детской онкогематологии и много про этих детей рассказывала. Что после «химии» у них выпадают волосы. И что они умирают…

К ним домой даже приводила девочку Таню, из интерната. Ей было лет четырнадцать. Она сидела у них на кухне – квартира родителей была в доме прямо возле этой больницы на улице Ломоносова – и рассказывала про умершую маму, про сестёр, про то, как она хочет учиться в медучилище. Когда поправится. Таня умерла…

Когда Кира рассказала про Машу, бабушка спросила:

– Как её фамилия? Да, была такая девочка. Повезло. У неё ремиссия.

Так Кира впервые услышала слова «рецидив» и «ремиссия». Ремиссия – это было хорошо. А рецидив… Кире это слово представлялось в виде жуткого дракона, шипящего и изрыгающего из своей пасти пламя: ре-ци-и-и-ди-ф-ф-ф! И это было плохо. Таня умерла от рецидива.

Но Маша убежала от этого дракона, или он её помиловал. И тут через несколько лет, видимо, от стресса, который перенесла во время болезни дочери, заболела Машина мама. И Маша, мечтавшая писать книги, поступила с Кирой в медицинский. Чтобы помогать маме или найти лекарство от её болезни.

Кира приводила ей кучу примеров про писателей-медиков. Маша слабо улыбалась и повторяла: «Да всё нормально, Кирюш, ведь правда, ну в каком институте меня писать научат? А здесь материала хоть отбавляй!» Это точно, сюжеты просто валялись под ногами, вернее, на больничных койках, особенно когда подруги стали работать санитарками в гнойном отделении.

А в школе битву за справедливость Кире пришлось вести не один раз. Маша всегда была рядом. Кира вдруг вспомнила, как они объявили войну учительнице английского. Та пришла вместо их любимой Леночки, как они ласково между собой называли англичанку Елену Владимировну, которая была вынуждена оставить себе часы только в средней школе, а старших отдать другому педагогу.

Слёг её отец, ухаживать за ним больше было некому. Переживали они тогда страшно, девчонки даже всплакнули… Но делать нечего, пришлось принять эти изменения как данность и надеяться на лучшее.

Их надежды оказались напрасны. С самого первого дня новая учительница Светлана Алексеевна класс невзлюбила, но особо свою нелюбовь не проявляла, хотя она и была буквально написана на её худом вытянутом лице. Холодно отнеслись к ней и одноклассники Киры.

Однако уроки проходили довольно мирно, пусть и скучно до зубовного скрежета. Правда, такой паритет сторон длился недолго. Пока однажды Светлана Алексеевна, увидев в руках Киры телефон, не прошипела: «Э-э-э… как там тебя, Галя, немедленно убери телефон!»

Кира сначала не поняла, что это шипение относится к ней, всё же у неё было другое имя. Но, подняв голову и увидев молнии из глаз англичанки, летящие в её сторону, меланхолично заметила: «Уважаемая Светлана… э-э-э… Александровна, вы у нас уже третий месяц, а до сих пор не знаете, что меня зовут Кира». Англичанка молча взяла журнал и вышла.